— Что прикажешь, то и сделаем! — подобострастно проговорили холопы.
— Только, чур, уговор помнить! Или награда щедрая, или смерть! А теперь пойдёмте со мной, — проговорил он, тяжело поднимаясь с места и направляясь к стене, на которой висело несколько массивных ключей. Подойдя к ним, он осмотрел их и один снял с гвоздя.
— Теперь пойдёмте! — проговорил он, направляясь к двери.
Холопы последовали за ним.
Проводив Солнцева, Марфа Акинфиевна долго не могла уснуть после таких страшных минут. Долго металась она, горя как в огне, наконец усталость и пережитые тревоги взяли своё, она закрыла глаза и забылась. Но и во сне не было ей покоя, и во сне мерещился ей страшный покойник, весь унизанный раками, окровавленный. К утру тяжёлый сон напал на неё, она едва дышала. В покое было душно; она бессознательно сбросила с себя одеяло и разбросалась на постели.
Из-под белой тонкой сорочки высунулась её роскошная нога с розовыми ноготками, из-за расстёгнутой сорочки тихо колыхалась белая лебединая грудь, чёрные распустившиеся косы рассыпались по плечам, на щеках играл румянец.
Вдруг дверь отворилась и на пороге показался боярин Всеволожский; из-за его спины выглядывали холопы.
При виде раскинувшейся красавицы жены на одно мгновение дрогнуло сердце боярина, и он остановился; но это продолжалось только мгновение. При воспоминании о вчерашней сцене, при мысли о том, что, может быть, эта красота, это роскошное тело служило утехой и радостью его злейшему врагу, его снова охватило бешенство.
— Возьмите её! — прошипел он охриплым от бешенства голосом. — Возьмите!
Холопы подошли к боярыне и схватили её один за ноги, другой за плечи.
Боярыня проснулась и в испуге открыла глаза. При виде холопов, при взгляде на вновь явившегося мужа она вскрикнула и замерла.
— Несите за мной! — проговорил боярин, выходя из спальной.
Пройдя в сени, открыл творило и начал спускаться по лестнице. Холопы вслед за ним несли бесчувственную боярыню. Спустившись, Всеволожский оказался в коридоре, по обеим сторонам которого находились крепкие двери. Он подошёл к одной из них и отпер её.
Жалобно застонала она на своих заржавевших петлях. Боярин толкнул её и вошёл в небольшую конуру с каменным сводом; вверху, саженях в двух от пола, было пробито небольшое оконце, заделанное решёткой, сквозь которое едва пробивался дневной свет.
Оглядев внимательно этот каменный мешок, этот склеп для покойника, он обратился к холопам:
— Ступай кто-нибудь один, — принеси два снопа для соломы да рогожу!
Один бросился к выходу. Не прошло четверти часа, как приказание было исполнено.
— Брось вон в этот угол! — приказал Всеволожский.
— Бросьте падаль-то на солому, — последовало дальнейшее распоряжение.
Холопы ослушались боярина. Не бросили они бесчувственного тела, а положили бережно на солому. Что-то страшное чуялось в холопском сердце, и не рады были они боярской милости.
— Ну, выходи теперь! — продолжал распоряжаться боярин.
Бледные, трепещущие вышли холопы. Боярин вышел вслед за ними и запер на замок дверь.
— Ступайте принесите кирпича и замуруйте эту дверь, — проговорил боярин.
Ужас охватил холопов.
— Боярин! — робко заикнулся один из них.
Зверем взглянул на него Всеволожский.
— Тебе что? — спросил он его.
Холоп молчал.
— Тебе что, спрашиваю я?
У холопа захолонуло от ужаса сердце.
— Помилуй, боярин, — всё-таки решился он промолвить, — помилуй, христианская ведь душа!
Адским огнём сверкнули глаза боярина.
— Делай то, что я приказываю, а будешь говорить, живой отсюда не выйдешь! Уговор знаешь? Когда кончите, приходите ко мне! — закончил он, направляясь к лестнице.
Взойдя наверх, Всеволожский тяжело вздохнул, затем вышел в сад и направился к Волхову. Долго стоял он на берегу в тяжком раздумье, наконец решительно махнул рукой.
— Э! Чего тут думать, собаке подлой подлая и смерть! — проговорил он и взмахнул рукой. Тяжёлый ключ со свистом описал дугу и скрылся в Волхове.
Задумавшись шёл назад боярин. Подошёл к хоромам и начал рассматривать окна подвала.
Остановившись у одного из них, он толкнул его ногою. Разбитое стекло со звоном полетело вниз в подвал.
— Оно самое и есть, — проворчал боярин, — нужно хлеба бросить, а то, пожалуй, с голода поколеет; пускай сначала маленько помучится, а там и уморить можно, — решил он, направляясь в хоромы.
— Ну, теперь и отдохнуть можно, с одной управился; теперь до доброго молодца нужно добраться, с ним счёты свести, а там уж и до князя с его другами доберёмся! — заключил он.
Около обеда явились бледные, измученные холопы. Мрачны были их лица, недовольство собой выражалось на них. Вошли они в покой и остановились у дверей, опустив глаза в землю. Исподлобья поглядел на них боярин: как ни был он озлоблен, но в душе всё-таки был не совсем спокоен; неприятно было ему видеть участников своего преступления; многое он бы отдал, чтобы никогда не встречаться с ними, чтобы навеки сделать их немыми.
— Покончили? — спросил он их отрывисто, глядя в сторону.
— Кончили, боярин!
— Ну, ладно, подождите, я сейчас приду! — проговорил Всеволожский, поднимаясь с места и выходя в другой покой.
Тишина наступила по уходе боярина. Кабальные стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно боясь взглянуть друг на друга; на душе у них было нехорошо.
Один из них тяжело вздохнул.
— Чего, Пётр, стонешь? — чуть не с сердцем спросил его товарищ.
— Тяжкий грех сотворили мы, не простит нас, окаянных, Бог! — тихо промолвил Пётр.
— Не простит? Чай мы не по своей воле сокаянствовали, приказано было. За то теперь будем на воле отмаливать свой невольный грех, а то нешто лучше бы, кабы он покончил с нами там, в подвале? Умерли бы всё равно без покаяния, а боярыню не мы, так другие бы замуровали!
— Путь бы другие и грех этот на свою душу принимали.
— Дурак ты, как погляжу я!
Послышались тяжёлые шаги, и боярин вошёл в покой.
— Вот берите себе на обзаведение, — сурово произнёс он, подавая каждому по объёмистому кошелю, — землю сами выберете, какая понравится, только, чур, уговор, выбирайте подальше, так, чтобы никто из вас никогда не попадался мне на глаза, пока умру, чтобы я не видел вас!
Ежели же кто из вас проболтается про нынешний день, тому лучше было бы не жить на белом свете, того я везде найду, и помрёт тот самою лютою смертию! Так и помните, и теперь уходите на все четыре стороны!
Кабальные молча вышли из покоя; боярин задумчиво смотрел им вслед.
VI. КОЗНИ
— Ох, братцы, не на пользу нам эти деньги будут, — проговорил один из кабальных своим товарищам, выходя из хором на обширный боярский двор.
— Мне тоже думается, не за праведное дело получили мы эту казну! — поддакнул Пётр.
— Ну, словно вороны закаркали! И что несут только! Не на пользу! Была бы казна в руках, а польза всегда будет! — огрызнулся третий.
— Ой ли? — подсмеялся Пётр. — А по-моему, так Семён правду молвит. Чай, видел и слышал, с какими заклятиями отпускал нас боярин? И век бы нас не видать, и смертью лютою грозил, и сдаётся мне, что земли обещанной нам не получить.
— Что так?
— Да так, не дойдём мы до неё, дорогой ещё он нас уходит. На что мы ему нужны теперь? А его опаска берёт, чтобы мы чего не рассказали.
— Оно, по-моему, похоже, — подтвердил Семён.
— Я так и думаю: Христос с ним и с землёй его; лучше отправиться нам в какое-нибудь другое княжество — в Тверь али Суздаль, там нам попокойнее будет, не найти ему там нас! — говорил Пётр.
— Вестимо, так и сделаем! — согласился с ним Семён.
— Вы, братцы, как знаете, так и делайте, а я пойду землю выбирать, не дарить же и ему, недаром на душу грех принимали, — говорил третий.
— Твоё дело, как хочешь, так и делай; только гляди, потом не покайся.