Вскоре лодки двинулись в обратный путь.
— Боярыню и впрямь нельзя брать с собой, — заметил Симский.
— Уж я не знаю, что и делать? Ей спокой нужен, измаялась она, — отвечал Солнцев.
— А кончить всё ныне нужно. Нетто ко мне её завести да оставить там, пока мы не вернёмся.
— А опаски никакой нет?
— Какая же опаска? Холопы у меня верные, ни один не обмолвится, да и долго ль ей придётся пробыть у меня: сегодня же небось и свезём.
— Куда же её, хворую, везти?
— Там скорей, чем где, выходят её.
Боярыня немного пришла в себя и слышала последние слова Симского.
— Погоди, родимая, здесь; я вот с боярином пойду, скоро вернусь.
— Куда же ты пойдёшь-то? — с тревогой спросила она.
— Недалечко, защиты тебе искать, — отвечал Солнцев.
— Боязно мне тут, все чужие, никого не знаю я.
— Чего бояться-то? Ты в хорошем дому, в добрых руках.
Боярин в дружинником ушли. Было уже поздно, но когда они вошли на митрополичий двор, то в окнах покоев владыки светился ещё огонь.
Не без душевной тревоги входил Солнцев ко владыке, который в свою очередь был немало удивлён поздним посещением незваных-непрошеных гостей.
Те подошли под благословение. Владыка благословил их.
— Что так поздно? Аль приключилось что?
— Прости, святой владыка, за то, что потревожили покой твой, только и впрямь приключилось страшное дело! — заговорил Симский и начал в коротких словах рассказывать о заключении боярыни, о том, как освободили её.
— Знал я, что злодей он, великий злодей, — тихо говорил владыка, — а этого не ждал я и от него. За что же это он её в погреб живую-то, ведь, чай, что-нибудь и было? — спросил он, немного помолчав.
— Было, владыко! — вспыхнув, говорил Солнцев.
Владыка пытливо взглянул на него.
— Что же было-то? Виновата, знать? — спросил он мягко.
Солнцев несколько мгновений молчал.
— Нет, святой Владыка, не виновата она, а виноваты во всём злые люди.
И повёл он рассказ о своём детстве, о детстве боярыни, о первой с нею встрече, обо всём, что было, не без труда рассказал он и о последних своих свиданиях, ничего не утаивая, каясь как на исповеди.
При последних словах лицо владыки сделалось серьёзно, брови нахмурились, глаза потупились. С дрожью в голосе, с замиранием сердца кончил свой рассказ Солнцев. Владыка молчал и что-то обдумывал.
— Велик грех совершили вы оба, — наконец тихо промолвил он. — Сильно согрешили вы и перед людьми и перед Господом.
— Зачем же люди разлучили нас? — робко проговорил Солнцев.
— Бог ещё и большие грехи прощает, — вмешался молчавший до сих пор Симский.
— Когда с чистым сердцем раскаиваются перед ним и не повторяют греха, — заметил владыка. — Какой же вы у меня защиты просите?
— Защитить, святой владыка, боярыню.
— Как же я могу защитить её?
— Если Всеволожский возвратится и узнает, где она, — он возьмёт её и, пожалуй, сделает ещё что-нибудь хуже. Вот мы и пришли к тебе, владыка, земно кланяться; возьми её пока что к себе, — говорил Симский.
Владыка с изумлением смотрел на говорившего.
— Куда же я дену её?
— Мы хотели просить тебя поместить её на время в монастырь, чтоб никто не ведал, где она, благо сам муж пустил молву, что она без вести пропала, — говорил Симский.
— Не складно мне, боярин, мешаться в мирское дело, — как бы в раздумье проговорил владыка.
— А коли ты не вступишься, тогда кому же и вступиться-то помимо тебя!
— У вас есть посадник, к нему пойдите, он и вступится.
— Что ж посадник сделает? Он отдаст боярыню мужу на издевательство, да и нас ещё станут судить за то, что мы выручили боярыню.
— А вы хотите, чтобы я ваш грех покрыл?
— Нам думалось, что мы доброе дело сделали; а коли, по-твоему, грех спасти человека, не дать ему умереть без покаяния от холода и голода, тогда уж не знаю, что и добрым назовут, чем и душу свою спасать? — обидчиво проговорил Симский.
Владыка с лёгкой усмешкой взглянул на него, но не сказал ни слова. Наступило молчание.
— Вот что я вам скажу, — наконец заговорил владыка, — вот этот молодец с боярыней великий грех учинили. За это я на него епитимию наложу. А просьбу вашу, пожалуй, исполню, дам приют вашей боярыне, только и на неё наложу епитимию: пусть она в монастыре грех свой замаливает.
Боярин и Солнцев начали благодарить владыку, но тот остановил их.
— Погодите, — говорил он, — небось её хватятся и искать станут, само собой в монастыри заглянут. Только искать будут не здесь, не в Новгороде, потому после тех страстей она куда-нибудь подальше должна сбежать.
Боярин с дружинником не понимали, к чему он речь клонит.
— Здесь её искать, значит, не станут, — продолжал владыка, — так мы её в здешнем монастыре и спрячем: пусть себе в келейке сидит, никуда не выходит, никто её и не увидит и не найдёт; сейчас я дам вам грамотку к матери игуменье, вы её туда и отведёте.
Он встал, подошёл к столу и начал писать.
— Ну вот, возьми это, боярин, — обратился он к Симскому, — и отвези грамотку вместе с боярыней, а тебе в наказание за твой грех я запрещаю не то чтобы ходить в монастырь, а провожать и боярыню, чтобы ты и не знал, в какой она келье, и не видался бы с нею никогда, пока жив её муж; помрёт он, тогда ваше дело, женитесь. А теперь ступайте, мне пора и на покой, — закончил он, благословляя своих гостей.
VIII. ПРЕДАТЕЛЬ
По узкой извилистой дороге, пролегавшей между вековыми деревьями, торопливо пробирался небольшой отряд Александра Ярославовича.
Торопился он попасть на окраины новгородской земли, чтобы защитить хотя оставшиеся в целости ещё сёла и деревни. Каждый час был дорог. По дороге попадались ограбленные шведами беглецы, направлявшиеся в Новгород просить помощи и защиты. Насколько было возможно, князь помогал им. Из их рассказов он убедился, что занимались разбоем действительно какие-то шайки, сброд, с которым легко было справиться.
Но вместе с тем он думал, что эти шайки могли быть только передовым отрядом настоящего шведского войска. При этой мысли он невольно раскаивался в том, что не взял с собой всей своей дружины. Но дум своих он никому не выдавал; не след было смущать дружинников. Оставалось всего перехода два до берегов Невы. Всё чаще и чаще попадались прятавшиеся в лесах ограбленные и разорённые граждане новгородской земли, встречая князя чуть не с молитвой, благословляя его как ангела-избавителя.
Был вечер; дружина княжеская раскинулась станом на ночлег. Зажглись костры, дружина, поужинав, разместилась здесь же на земле и после утомительного перехода предалась мёртвому сну. Не спали только сторожевые дружинники, оберегавшие княжеский стан от внезапного нападения, но плохо сторожили они; опершись на секиры, прислонясь спинами к деревьям, они сладко дремали, давая возможность ворогу каждую минуту проникнуть в стан.
Не спал только Александр Ярославович. Горячо молился он в своей ставке, молился о поддержании его, о своём Новгороде и славе его. Замерли последние слова молитвы, князь поднялся с колен и вышел из ставки; кругом тлели костры, все дружинники спали.
«Вот в такой час ежели напали бы шведы, — думалось князю, — всех бы перерезали: ведь сонный что мёртвый; нет, Боже сохрани и помилуй от этого». Он возвратился к себе и лёг не раздеваясь. Долго не мог заснуть, долго сон бежал от него. Начала заниматься заря, тогда только князь задремал лёгкой, тревожной дрёмой, но едва успело посветлеть, как он уже был на ногах и приказал трубить сбор. Ещё не всходило солнышко, как отряд снова шагал по лесной узкой дороге.
А в это самое время, измученный ездой, невдалеке от стана спал Всеволожский. Отвыкнувшему от верховой езды, ему было трудно выдержать неблизкий путь; приходилось делать большие отдыхи, и его мечта попасть обратно в Новгород, прежде чем князь доберётся до берегов Невы, оказалась несбыточной.