— Кабы прямой дорогой ехать, так известно, дома теперь, может, был бы, — утешал он себя, — а то вертись тут по тропинкам, чтобы не попасться на глаза дружине, да не один раз и с пути сбивался. Ну, да ладно, только бы мне до первого отряда шведского добраться, а там дело будет сделано, можно, значит, будет и восвояси отправиться.
Солнышко начинало припекать, когда боярин открыл глаза, встал и начал расправлять свои усталые и измученные дорогой члены. Невдалеке стояла привязанная к дереву лошадь, пощипывая траву. К ней подошёл боярин, кряхтя и охая, взлез он в седло. Ноги и спину его разломило.
Он двинулся вперёд. Не проехав и полверсты, он остановился и потянул воздух, в котором чувствовался запах дыма.
— Не налететь бы мне, — проговорил боярин, — хорошо, кабы да шведы это были, а как дружина княжеская!
Он осторожно продвигался вперёд; кругом была мёртвая тишина, нарушаемая только стуком дятлов.
— Что за оказия, — ворчал Всеволожский, — кажись, никого нигде нет, а дымом всё больше и больше пахнет!
Перед ним открылась небольшая лужайка, на которой дымились потухшие, едва тлеющие костры.
— Так вот оно что, — проговорил боярин, — здесь стоянка была, только чья же это? Чья не чья, а из опаски нужно подальше держаться от дороги.
Он снова повернул в сторону от дороги и поедал дальше. Занятый своими думами, он не замечал времени, не чувствовал голода; лошадь пристала и едва тащила ноги. Наконец боярин очнулся, до него донеслись какие-то странные звуки; лес начал редеть, показались вдали просветы, опять понёсся сильный запах гари и дыма.
Лошадь пошла бодрее; солнышко уже начало опускаться книзу; боярин и не заметил, как прошёл день.
Лес кончился; перед ним открылось потоптанное поле; вдали вместо стоявшей деревни торчали только обгорелые остовы изб; по некоторым пробегал ещё змейками огонь и, лизнув словно языком воздух, гас. Из погоревшей деревни доносился плач.
Боярин невольно остановился на мгновение в раздумье: ехать ли ему вперёд, или миновать пожарище.
— Была не была, поеду, — решил он, — по крайности что-нибудь да узнаю.
Чем ближе подъезжал он, тем слышнее делался бабий вой и плач. Наконец он въехал в бывшую деревенскую улицу; на земле валялись несколько изуродованных трупов, над ними убивались бабы и ребятишки, невольно вздрогнул боярин при этой картине; на душе шевельнулось что-то вроде жалости.
— Аль погорели, тётка? — спросил он у вывшей над трупом бабы.
Услышав его голос, баба подняла голову и уставила на него помутившиеся, полупомешанные глаза.
— Тебе што надоть? — с сердцем спросила он.
— Погорели, спрашиваю, што ль?
— Сожгли, дьяволы, побили наших кормильцев, хлебушко весь потоптали! — завыла старуха.
— Кто сжёг-то?
— Вестимо кто, разбойники-шведы!
— Давно ль?
— Утречком ноне, на зорьке!
— И много их было?
— И не разберёшь, как черти какие тут разбойничали!
— Куда же ушли они?
— Туда! — махнула баба рукой, указывая на другую сторону бывшей деревни. — Да тебе зачем это? — подозрительно спросила она в свою очередь.
— Нужно князю сказать, на подмогу идёт он к вам.
— Хороша подмога, — озлобленно говорила баба, — когда перебили всех да разорили вконец, тогда и подмог. Вашему князю пораньше бы прийти, сборы-то с нас берёте, а заступиться впору вас и нет как нет.
Последних слов не слышал Всеволожский; опустив голову, он поехал дальше, нехорошо было у него на душе.
Отправляясь к шведам, врагам своей родины, не является ли он иудой, выдавая её на разграбление? Но князь? Ему хочется гибели князя с дружиною. Положим, желание его исполнится, что же будет дальше? Кто поручится, что шведы ограничатся только разбитием княжеской дружины, уничтожением её? Что, если они, увидев беззащитность новгородской земли, двинутся дальше, разгромят самый Новгород, покорят его себе? На чьей душе будет тогда грех предательства? И ещё больнее защемило боярское сердце, совесть против воли говорила в нём и ставила ему обвинение за обвинением.
— Господи, да нешто я ворог Господину Великому Новгороду и Святой Софии, — шептал побледневшими губами боярин, — нешто я ворог, нешто я не ради его иду к шведам? Ведь для него же, для его спасения. Обезумели наши вольные люди, хотят потерять свою волюшку, свою свободу, под руку князя хотят стать! По мне, какой князь ни будь, всё-таки он князь, поработитель, и от него избавиться нужно. А что без дружины его можно обойтись, так как не обойтись: мало ль у нас народу, силою возьмём! — утешает он себя и оправдывается перед своею совестью.
А лошадь идёт вперёд и вперёд. Солнце закатилось, медленно начала спускаться на небо ночная темнота, ярко засверкали звёзды. Наконец боярин почувствовал усталость, нравственные муки, угрызение совести окончательно обессиливали его. Он почувствовал сильнейший голод.
— Не заночевать ли? — раздумывает он. — На-кося, целый день не вставал с лошади, ничего не ел. Да где приют-то найти? В лесу покойно, не видать, а тут, в поле, где приютишься? Видно, делать нечего, надо ехать дальше, может, и найду где местечко для ночёвки.
И он, несмотря на усталость, двинулся дальше. Развязав котомку, висевшую сбоку седла, он достал кусок хлеба и начал жевать.
— А ведь и конь ничего ноне не ел, — приходит ему в голову.
— Ну да потерпит ещё маленько! Вон впереди что-то чернеет, никак, лес, там отдохнёт.
Невдалеке действительно темнел лес, из него подымалось красноватое облако.
— Кажись, дым, должно, шведы? Дружина княжеская здесь быть не может! — оживился боярин.
Вот и лес, прохладой повеяло от него. Боярин въехал, но не знал, куда двинуться, дороги не было, темнота царствовала могильная; густые ветви деревьев сплелись между собою и не пропускали даже слабого, едва мерцающего звёздного света.
«Не остановиться ли? — думает боярин. — Утром-то виднее будет, скорее найдёшь дорогу».
Вдруг в стороне между деревьями блеснул огонёк, и в то же время несколько человек схватили коня под уздцы. Послышался неизвестный, незнакомый говор.
Боярина без церемонии стащили с лошади и повели к разложенным на поляне кострам. На лужайке, около трёх-четырёх костров, расположились около сотни человек.
«Не много же их!» — невольно подумалось боярину.
Увидев боярина, разбойничья шайка окружила его, рассматривая с любопытством. Послышались вопросы, обращённые к нему, но он ничего не понимал. Наконец вышел один из толпы.
— Кто таков будешь? — спросил он боярина по-русски.
Глаза Всеволожского блеснули радостью.
— Я боярин из Новгорода, Всеволожский, — отвечал он, — а вы, надо полагать, будете шведы?
— Да, шведы! Зачем ты здесь пробирался?
— Я из Новгорода приехал нарочно вас искать.
— Зачем, что тебе нужно от нас?
— Воеводу мне вашего нужно!
— Я и есть воевода; говори, что нужно тебе от меня?
— Коли воевода, так здравствуй, — приветствовал его боярин, приподнимая свою шапку.
— Здравствуй!
— Мне нужно тебе слово молвить!
— Какое такое слово?
— Важное, воевода, слово, при народе молвить-то его непригоже!
Воевода отошёл со Всеволожским в сторону. Всеволожский быстро, торопливо начал передавать ему цель своего пребывания; чем дальше говорил он, тем подозрительнее и недоверчивее относился к его рассказу называвший себя воеводой.
— Так ты говоришь, что у князя дружина не велика? — спросил он, когда Всеволожский кончил.
— Махонькая, всего-то будет человек двести, не более, расправиться будет вó как легко!
— У нас народу немного, — задумчиво проговорил швед. — А скажи мне, боярин, зачем ты выдаёшь своих, продаёшь их?
Краска бросилась в лицо боярину, злобой блеснули его глаза, кулаки сжались.
— Отчего? — переспросил он. Отчего? А оттого, что я ненавижу князя!
— Ну, за твои речи, боярин, тебе спасибо великое, — говорил швед, — только ты нас не обессудь, не во гнев тебе будь сказано, отпустить я тебя не отпущу пока что, а ты побудь с нами.