Лорер поднялся на палубу последним и тут же оглянулся…
«Лодка с Одоевским отвалила от парохода, я долго следил за его белой фуражкой, мы махали платками, и пароход наш, пыхтя и шумя колесами, скоро повернул за мыс, и мы наглядно расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем мире?..»
Через несколько дней из лагеря уезжал поручик Тенгинского полка Попандопуло.
— Ты будешь в Прочном окопе, Эммануил, — сказал ему Одоевский. — Передай письмо рядовому Назимову.
Грек свое слово сдержал. Последнее письмо Александра дошло до его друга. Письмо горькое, полное тоски и душевного потрясения…
«Лагерь при Субаши, 21 июня 1839 г.
Мой милый друг, Михаил Александрович! Я потерял моего отца: ты его знал. Я не знаю, как я был в состоянии перенести этот удар, — кажется, последний: другой какой бы ни был — слишком будет слаб по сравнению.
Все кончено для меня. Впрочем, я очень, очень спокоен. Мой добрый, нежный отец попросил перед кончиной моего портрета. Ему подали сделанный Волковым. «Нет, не тот», — сказал он слабым голосом. Тот портрет, который ты подарил ему, он попросил положить ему на грудь, прижал обеими руками — и умер. Портрет сошел с ним в могилу. Прощай, мой друг; обнимаю тебя от души и желаю тебе более счастья, гораздо более, нежели сколько меня ожидает в этом мире. Ты впрочем (я уверен) будешь счастливее меня.
Нарышкин и Лорер лечатся в Тамани. Н. А. Загорецкий и Лихарев тебе кланяются. Мы все еще в Субаши. Еммануил Еммануилович Попандопуло все расскажет тебе: а мне не до него. Я спокоен, — говорить — говорю, как и другие, но когда я один перед собою или пишу Друзьям, способным разделить мою горечь, то чувствую, что не принадлежу к этому миру. Поздравляю тебя с галунами. Мой сердечный поклон тезке моему, Александру Ивановичу. Обнимаю тебя от всего сердца, и желаю тебе счастья и всех успехов возможных, равных как и Александру Ивановичу. Прощай еще раз.
Твой Александр».
Михаил Александрович мог его понять. Он знал отца. Прошел июнь. Одоевский терпеливо сносил все тяготы солдатской службы. Но старый камердинер его Курицын все тревожнее поглядывал на барина. Потух его интерес к жизни, закрылась для других душа…
В скором времени часть отряда перебралась в устье реки Псезуапсе, где началось строительство форта Лазаревского. Переехал сюда и Одоевский с друзьями.
Стояла страшная жара, от которой не спасали ни морская вода, ни пожелтевший до времени лес. Солдаты рубили деревья, рыли под сваи обожженную землю.
Загорецкий высох и потемнел лицом. У Игельстрома ввалились глаза. Одоевский на свою участь не жаловался. Жара не спадала…
Небольшое отступление для справки из «Военного — сборника»: «При возведении форта Лазаревен, 24 марта 1839 г. в гарнизоне его была составлена 4-я мушкетерская рота Тенгинского полка в количестве 200 солдат и соответствующим числом унтер-офицеров.
К 1 января 1840 г. в ней оставалось налицо 108 солдат и 15 унтер-офицеров; остальные умерли…»
Одоевский с мужеством переносил все тяготы службы. В сознании его не потухал образ умершего отца. Он неудержимо манил к себе Александра…
Даже письма любимой тетки, заменившей ему мать, уже не радовали его.
Он чувствовал, что остался один. Одиночество претило его натуре. Писал он мало, хотя вдохновение посещало его нередко. Но стихи, родившись в его душе, там же и умирали.
О своей поэтической славе он не заботился.
Если б не друзья, то вряд ли что из произведений Одоевского дошло бы до нас, не считая тех, что были напечатаны Дельвигом.
Силу поэтическую в себе он ощущал. Но она сгорала втуне… А ведь именно поэзия могла поддержать его в трудные дни!
Она, как любимая женщина, ласково улыбаясь, шла к нему!..
Но он не протянул ей руки.
Ибо не хотел жить… Хотя порой она разогревала его охладевшую кровь, кружила голову, и наступала та минута, единственная и неповторимая, когда…