— Чего раскланиваешься ядрам? Али они тебе знакомы?
Колонна почти выстроилась, но внезапно раздался отчаянный крик:
— Тонем!
Не выдержав тяжести собравшихся людей, полуразбитый ядрами тонкий лед провалился. Солдаты барахтались и тонули в образовавшейся полынье…
…Полиция засыпала кровь чистым снегом, убирала трупы. По словам анонимного очевидца, «…у всех выходов дворца стоят пикеты, у всякого пикета ходят два часовых, ружья в пирамидах, солдаты греются вокруг горящих костров, ночь, огни, дым, говор проходящих, оклики часовых, пушки, обращенные жерлами во все выходящие от дворца улицы, кордонные цепи, патрули, ряды копий казацких, отражение огней в обнаженных мечах кавалергардов и треск горящих дров, все это было наяву в столице…».
«В колонне остался я доколе оная была растроена и разогната картечью, — показал А. Одоевский. — Тогда пошел я Галерной, и чрез переулок на Неву, перешел чрез лед на Васильевский остров к Чебышеву. Оттуда возвратился в город и заехал к Жандру, живущему на Мойке. Здесь дал мне сей последний фрак, всю одежду и 700 рублей денег…»
Варвара Семеновна плакала навзрыд.
— Бегите, Александр, скорее бегите из столицы! — сквозь слезы бормотала она.
Жандр был бледен, но спокоен.
— Можешь, Саша, ничего не рассказывать! — сказал он. — Я слышал выстрелы, видел восставших солдат и все понял. Тебе необходимо оставить Петербург.
Александр был словно в лихорадке.
«Все погибло! Уж лучше бы смерть от пули!..»
Покинув Жандра, он направился «в Катерингоф, где купил тулуп и шапку, и прошел к Красному Селу…». Чуть не сутки бродил он «не зная, зачем, ходил, бог знает где», угодил в прорубь, «два раза едва не утонул, стал замерзать, смерть уже чувствовал; наконец, высвободился, но совсем ума лишился; чрез сутки опамятовался…», «возвратился в Петербург, где прибыл к дяде своему Д. С. Ланскому, который отвел… к Шульгину», столичному полицмейстеру.
Первым арестованным, доставленным в Зимний дворец, был князь Щепин-Ростовский. За ним последовали другие…
Андрей Андреевич Жандр был также «требован к ответу по тому случаю, что вечером 14 декабря, после рассеяния мятежников, принял к себе одного из них, князя Одоевского, и дал ему способ уйти из города, снабдив его платьем и деньгами».
— Ты дал князю Одоевскому одежду? — спросил его Николай I.
— Я.
— Ты участвуешь в заговоре?
— Нет, но я их всех знаю. К тому же князь Одоевский в сентябре месяце спас родственницу мою, вытащил ее из воды, где она тонула, после чего из благодарности не мог я отказаться подать ему руку помощи. Тем более что родственница и сама была тут.
— Ступай!
Император простил Жандра.
Но остальных своих «les amis du 14» (друзей 14-го. — B. Я.) он жестоко преследовал всю жизнь. Потому что не мог простить этим людям и испытанный им в тот день ужас.
Николай I и его приспешники всячески преуменьшали число погибших в тот роковой день, говоря о восьмидесяти, реже о сотне или двухстах…
Но вот «Заметка чиновника Департамента полиции C. Н. Корсакова о количестве жертв при подавлении восстания декабристов 14 декабря 1825 г.:
При возмущении 14 декабря 1825 года убито народа:
Генералов 1
Штабофицеров 1
Оберофицеров разных полков 17
Нижних чинов лейбгвардии
— Московского 93
— Гренадерского 69
— Екипажа гвардии 103
— Конного 17
во фраках и шинелях 39
женска пола 9
малолетних 19
черни 903
_________
Итого 1271 человек».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней.
И мне ль стыдиться сих цепей,
Коли ношу их за Отчизну.
К. Ф. Рылеев
«Сколько прекрасных следственная комиссия людей бесчеловечная наша погубила?..»
Семнадцатого декабря в два с половиной часа дня Одоевского вместе с Пущиным доставили в Петропавловскую крепость.
Высочайшая записка коменданту генералу Сукину гласила:
«Присылаемых при сем Пущина и Одоевского посадить в Алексеевский равелин».
Александр оказался в шестнадцатом номере, в пятнадцатом сидел Николай Бестужев, в семнадцатом — Рылеев.
Случившееся воспринял Одоевский как катастрофу. Вчера — блестящий конногвардейский офицер, сегодня — арестант. Свыкнуться с этим было невозможно…
А допросы в Зимнем дворце уже начались.