«Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком, как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу».
Да, троих вешали по второму разу!
— Боже мой! — морщась от боли, сказал поднявшийся Муравьев-Апостол. — И повесить-то порядочно в России не умеют!
Священник закрыл глаза.
По христианским законам вешать второй раз не полагалось. Но подскакавший к виселице генерал-губернатор закричал:
— Скорей вешайте их снова!..
В Рылееве вновь проснулся непокорный дух.
— Подлый опричник тирана! Дай же палачу свои аксельбанты, чтоб нам не умирать в третий раз!..
«Исторический день» настал…
Бунтовщики понесли заслуженную кару.
Помолившись в дворцовой церкви, Николай заперся в своем кабинете.
«Пишу на скорую руку — два слова, милая матушка, — сообщал он императрице, — желая вам сообщить, что все совершилось тихо и в порядке; гнусные и вели себя гнусно, без всякого достоинства… Сегодня вечером выезжает Чернышев и, как очевидец, может рассказать вам все подробности. Извините за краткость изложения, но, зная и разделяя ваше беспокойство, милая матушка, я хотел довести до вашего сведения то, что мне уже стало известным».
Император встревожен, как бы не вышло нового возмущения.
«Прошу вас соблюдать сегодня величайшую осторожность, — писал он начальнику генерального штаба Дибичу, — и в особенности передать Бенкендорфу, чтобы он удвоил свою деятельность и бдительность, то же следует предписать и войскам».
В тот же день Николай покинул Царское Село и уже из столицы послал императрице более подробное письмо.
Казненные увезены и закопаны на острове Голодай.
Впечатление в обществе от их смерти было огромным. Народ роптал, из уст в уста передавались крамольные стихи.
В Москве же состоялось молебствие.
Вся царская семья стояла посреди Кремля на коленях. Рядом — министры, сенаторы и гвардейские части… Гремели пушки.
Митрополит Филарет возносил благодарность богу.
Россия была потрясена…
«Никто не ожидал смертной казни, — вспоминал современник, один из любомудров и ближайший друг Владимира Одоевского А. Кошелев. — Во все царствование Александра I не было ни одной смертной казни, и ее считали вполне отмененною. С легкой руки Николая I смертные казни вошли у нас как бы в обычай… и уже не производили того потрясающего действия, какое произведено было известием о казни Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Пестеля и Каховского. Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели всеми, — нет возможности: словно каждый лишился своего отца или брата».
Узнав о казни, Петр Андреевич Вяземский (император сказал о нем Блудову: «Отсутствие его имени в этом деле доказывает только, что он был умнее и осторожнее других») написал жене:
«При малейшей возможности, тот час вырвался бы я из России надолго… Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена: мне в ней душно, нестерпимо… Я не могу, не хочу жить спокойно на лобном месте, на сцене казни. Сколько жертв и какая железная рука пала на них…»
Так остро восприняли казнь пятерых современники, потому что до последнего дня не верили в нее.
«В обществе была надежда, — много позже, вспоминая о друзьях своих, двух Александрах, — Грибоедове и Одоевском, признается А. А. Жапдр, — что Николай простит или хоть не так тяжело накажет виновных главных лиц заговора. В тот самый день, когда их повесили, некоторые из близких мне людей видели отца Рылеева. Он был весел. Вот, стало быть, как сильна была надежда!»
Увы, надежды эти не оправдались.
Еще не успели остыть в холодной земле острова Голодай тела казненных на кронверке Петропавловской крепости, как 17 июля 1826 года из-под руки начальника Главного штаба барона Дибича появилась секретная директива:
«Государь Император Высочайше повелеть соизволил: преступников, осужденных Верховным уголовным судом, разослать по назначению следующим порядком:
Во-первых, начать отправление с разжалованных в солдаты… Всех их разослать немедленно с фельдъегерями…
Во-вторых, отправить с фельдъегерями… осужденных в крепостную работу…
В-третьих, отправить с фельдъегерями… на житье в Якутск… отставного полковника Александра Муравьева, наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже…