«На последнем ночлеге к Петровскому, — рассказывает Николай Басаргин, — мы прочли в газетах об июльской революции в Париже и о последующих за ней событиях. Это сильно взволновало юные умы наши, и мы с восторгом перечитывали все то, что описывалось о баррикадах и трехдневном народном восстании. Вечером мы все собрались вместе, достали где-то бутылки две-три шипучего, выпили по бокалу за июльскую революцию и пропели хором марсельезу. Веселые, с надеждою на лучшую будущность Европы, входили мы в Петровское».
Одоевский произнес тост во славу истинно живущих и истинно восставших, во славу революции.
На подходе к Петровскому мужей встретили специально выехавшие Катрин Трубецкая и Елизавета Нарышкина. Объятия, слезы…
У дома Александрины Муравьевой ожидали партию все сибирские изгнанницы.
«С веселым духом вошли мы в стены нашей Бастилии, бросились в объятия товарищей… и побежали смотреть наши тюрьмы. Я вошел в свой номер. Темно, сыро, душно. Совершенный гроб».
В своем мнении о новой тюрьме Михаил Бестужев не был одинок.
Петровский завод представлял собой большое поселение с двумя тысячами жителей. В центре его возвышалась деревянная церковь, во все стороны от нее расходились две с половиной сотни изб. Название свое поселок получил от казенного чугунолитейного завода.
Тюрьма была построена очень громоздко и неудобно. Несколько прогулочных дворов вплотную примыкали К длинным коридорам, опоясывавшим все здание. Коридоры разделялись на двенадцать изолированных отделений, В каждом из которых находилось по пять-шесть камер.
Семь шагов в длину, шесть в ширину — таковы размеры жилья, отведенного для «государственного преступника». Из-за отсутствия окон они вынуждены были сидеть и днем в камерах при свечах. Обедали в коридорах, где выставлялись большие столы.
В десять часов вечера охрана запирала все внутренние и наружные замки. Женам царское правительство разрешило жить вместе с мужьями. Женщины выстроили себе возле каземата небольшие дома, где готовили пищу мужьям, а зачастую и многим их товарищам. В письмах к родным жены жаловались на трудные условия, в каких оказались ссыльные в Петровском заводе.
Многие из влиятельных родственников сибирских изгнанников забили во все колокола.
Недовольный излишним шумом, император разрешил прорубить в тюрьме окна. На письме Александры Муравьевой шеф жандармов А. X. Бенкендорф наложил резолюцию:
«Женам написать, что напрасно они печалят своих родных, что мужья их поселены для наказания и что все сделано, что только человеколюбие и снисхождение могли придумать для облегчения справедливо заслуженного наказания…»
От женщин доставалось и коменданту Лепарскому.
— Но помилуйте! — растерянно защищался тот. — За послабления меня разжалуют в солдаты!
— Ну что ж, — отвечали ему, — станьте солдатом, генерал, но будьте честным человеком!
Лепарский втайне побаивался этих аристократок: некоторые из них были лично знакомы с царем.
В Петровском заводе заключенные работали почти так же, как и в Чите: летом чинили дороги, зимой мололи на ручных мельницах муку… Свободным временем каждый распоряжался как умел. Книг в артельной библиотеке собралось порядочно — до шести тысяч.
Дважды в неделю Александр занимался с Андреем Розеном русской словесностью и языком. Старый моряк Торсон рассказывал по средам о своем кругосветном путешествии, читал путевые записки и основы механики. Александр Поджио и Фролов огородничали. На кооперативные средства ссыльные держали баню и даже приобрели живое тягло — здоровенного быка.
Несмотря на тяжелые условия, умственная жизнь в Петровском заводе не затухала. Братья Бестужевы писали прозаические вещи, Василий Ивашев создал эпос о Степане Разине, Михаил Лунин отсылал в Петербург сестре своей обличительные письма-исповеди, ставшие потом знаменитыми.
Александр Одоевский работал много и упорно.
Песню его «Славянские девы» товарищи распевали и по вечерам, и на работе: