— Македоняне! — его голос прорезал гул бесед. — Возблагодарим богов за то, что наш царь наконец взял в жёны настоящую македонянку! Да ниспошлют они Филиппу и Клеопатре законного наследника престола!
Воздух вырвался из лёгких Александра. Словно тяжёлый кулак ударил его под дых. Он не думал. Он почувствовал. Внутренний осьминог, которого он учился укрощать, взорвался. Не холодной яростью, а ослепляющим, белым от боли гневом. Это была не просто обида — это был страх. Страх быть отринутым, лишённым всего, к чему он был рождён.
И его пневма, всегда бывшая послушным инструментом, вырвалась на свободу.
Он не кричал. Он вскипел. Словно раскалённый металл, его воля, не сфокусированная, дикая, ударила волной по залу. Свечи на столах погасли, у кого-то выпала из рук чаша. Вокруг него на мгновение воцарилась оглушительная тишина, пропитанная животным ужасом.
— Так что же, негодяй! — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от ярости. — Я по-твоему незаконнорожденный, что ли?!
Чаша с недопитым вином, бывшая у него в руке, полетела через стол и с глухим стуком ударила Аттала в лицо. По лицу дяди Клеопатры размазанной красной полосой потекла кровь и вино.
Наступил миг оцепенения, а затем зал взорвался. Филипп, багровея, поднялся с трона. Александр почувствовал, как на него обрушивается тяжёлая, грубая воля отца — не искусство психарха, а простая, давящая мощь разъярённого быка.
— Щенок! — проревел Филипп, срывая с пояса короткий меч. Он шагнул вперёд, споткнулся о скамью, и его могучая фигура, подкошенная вином и яростью, с грохотом рухнула на пол.
В наступившей мёртвой тишине прозвучал голос Александра. Он стоял, дрожа от выброса силы и унижения, и его слова были остры и ядовиты, как отточенный клинок:
— Смотрите, люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу.
Он не видел ничего, кроме бледного, искажённого ненавистью лица отца на полу. Их воли столкнулись в открытой схватке впервые — не на поле боя, а в пиршественном зале, и это столкновение было уродливее и страшнее любой битвы.
Больше ему нечего было здесь делать. Он повернулся и, не глядя на мать, чью победу он только что оплатил ценою разлада с отцом, вышел из зала. Его уход был громче любого объявления войны.
На рассвете два кортежа покинули Пеллу в разных направлениях, как бы деля пополам расколотую душу Македонии.
Олимпиада с гордым, непреклонным видом отбыла на запад, в Эпир, в родное царство своего брата, царя Александра Молосского. Её отъезд был не бегством, а стратегическим манёвром. В Эпире, среди тёмных лесов и древних культов, она была не отвергнутой женой, а могущественной жрицей, дочерью местных царей. Оттуда она могла плести сети, строить планы и готовить почву для возврашения сына — но уже на своих условиях. Её ярость была холодной и методичной.
Александр же, напротив, выбрал путь не царственный, а почти что разбойничий. Он ускакал с горсткой верных друзей — Гефестионом, Птолемеем, Неархом — на север, в Иллирию. Это был край суровых гор и воинственных племён, давний противник Македонии. Его выбор был криком отчаяния и вызовом. Он бежал не к родне, а к бывшим врагам отца, демонстрируя, что отныне он — самостоятельная сила, с которой можно и нужно считаться. В его бегстве был не только страх, но и расчёт: оказавшись между молотом (Македонией) и наковальней (Иллирией), он становился фигурой, которую опасно игнорировать.
В Афинах оратор Демосфен, лидер антимакедонской партии, узнав о разладе, ликовал. Он видел в этом конец македонской угрозы. «Македония издыхает от собственных язв!» — провозглашал он с трибуны. Его агенты и персидское золото тут же устремились и в Эпир, и в Иллирию, пытаясь разжечь конфликт, чтобы Филипп увяз в междоусобице и забыл о Персии.
Но были и другие игроки. Хранители, наблюдавшие из тени, пришли в лёгкую панику. Их «Проект», их идеальное оружие, вышло из-под контроля и оказалось на грани уничтожения в какой-то дикарской сваре. Они понимали, что Олимпиада, с её непредсказуемой и тёмной природной силой, может окончательно сломать Александра, направив его ярость по саморазрушительному пути. А гибель Александра или его окончательное изгнание означали крах всех их многолетних планов. Через своих тайных агентов и соратников они пытались убедить Филиппа, что продолжающийся раскол на руку только Персии и её греческим марионеткам.
Недели растянулись в месяцы. Филипп, остыв от ярости, начал понимать всю глубину провала. Его двор был расколот. Армия, любившая Александра за отвагу при Херонее, роптала. Угроза союза Александра с иллирийцами становилась всё реальнее. А главное — без Александра его великий поход на Персию терял свой блеск и часть смысла. Кто возглавит гетайров? Кто станет тем молотом, что он выковал?