Их решение не был местью или возмездием. Это был вердикт, вынесенный холодным расчетом: смерть Филиппа была меньшим злом по сравнению с крахом их грандиозного эксперимента по созданию правителя будущего.
Тем временем в сердце Персидской империи, в знойных Сузах, царила не ярость, а плохо скрываемая растерянность. Сатрапы Малой Азии один за другим слали гонцов с мольбами о помощи.
— Они называют это «войной за освобождение» и местью, Великий Царь! — докладывал один из них, чуть не плача от унижения. — Греческие города на побережье встречают Пармениона и Аттала как героев! Наши гарнизоны вырезают, наши дворцы грабят! Мы не можем собрать войска — мятежи вспыхивают то тут, то там, как будто кто-то координирует их!
Дарий III, новый владыка полмира, с трудом сдерживал гнев. Его империя была гигантским, но неповоротливым колоссом. Поднять и снабдить огромную армию, способную одним ударом смести македонский авангард в море, требовало месяцев. Флот был разбросан по сотням миль побережья. Сатрапы на местах боялись друг друга больше, чем внешнего врага, и доносили друг на друга, стремясь урвать милость царя. То с одного края, то с другого приходили о новых восстаниях или заговоров. Бурлил Египет, отказывала в покорности Вавилония.
— Их армия… она действует как единый организм, — мрачно добавил военачальник. — А наша как стадо овец, которыми командуют волки.
Именно тогда персидские стратеги, отбросив гордость, предложили грязное, но эффективное решение.
— Зачем нам гоняться за этой ядовитой змеей по всему полю? — сказал один из них, евнух с умными, холодными глазами. — Нужно раздавить ей голову. Пока Филипп жив, он — душа этой войны. Убери его, и македонцы передерутся за трон, греки восстанут, а этот авангард в Азии окажется отрезанным и обреченным. Наше золото уже должно сделать свою работу. Мы найдем того, чья жадность или жажда мести пересилит страх.
Их агенты, щедро снабженные золотом, уже вели свою тайную войну. Они находили тропы к дворам недовольных македонских аристократов, шептались со спартанскими эфорами, сулили поддержку афинским олигархам. Их цель была одна — смерть Филиппа, которая, по их расчетам, должна была отбросить Запад в хаос междоусобиц на долгие годы.
В это же время, в Эпире, в покоях, пропитанных дымом сожженных трав, Олимпиада писала сыну. Ее письма были шедеврами ядовитого искусства. Она не призывала к убийству. Она лепила в его сознании реальность, где смерть Филиппа была не преступлением, а актом освобождения. Спасения.
«…Он не только отнял у меня честь, сын мой. Он отнимает у тебя твое наследие. Каждый день, который Аттал проводит рядом с ним, — это день, когда они плетут сети для тебя. Твой отец ослеплен этой девкой и ее родней. Он ведет Македонию к пропасти, а тебя — к гибели. Иногда мне кажется, что только воля богов, какой бы суровой она ни была, может рассечь этот гордиев узел и спасти нас всех…»
Она не лгала, она была уверена что защищает сына и его будущее. Её собственная пневма, темная и тягучая, доносилась до Александра даже на расстоянии, усиливая его смятение, питая его обиду, заставляя его видеть в отце сумасбродного похотливого тирана и угрозу своим планам.
Александр, находясь в Пелле, чувствовал себя как на раскаленных углях. Его дар, обычно бывший его главным оружием, теперь мучил его. Он физически ощущал ядовитые испарения заговора, сгущавшиеся в воздухе дворца. Он видел странные взгляды, слышал обрывки шепотов.
Его друг, Птолемей, пришел к нему ночью.
— Александр, ходят слухи… о царском телохранителе Павсании. Он в ярости после той истории когда Аттал над ним надругался, а Филипп не стал наказывать своего нового родственника. Говорят, он ищет мести. Будь осторожен.
Но чем явственнее становилась угроза, тем глубже погружался Александр во внутреннюю бурю. В нём боролись сын, полководец, честолюбец и просто испуганный юноша. Мысли, навеянные письмами матери из Эпира, смешивались с его собственными страхами и амбициями. Он видел в отце и великого царя, которому был обязан всем, и слепого тирана, готового отнять у него будущее. Сделать шаг, предупредить отца — значило бы признать себя лишь наследником, ведомым. Позволить событиям идти своим чередом… это было страшным решением, равносильным соучастию.
И в этой мучительной нерешительности, в этом параличе воли, он пребывал день за днём. Последний узел был затянут. Оставалось лишь ждать, чья рука дернет за конец веревки.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов