Чем дале в книгу он углублялся, тем всё более и более оная обвинением самому себе становилася. Ужасы из главы в главу его преследовали, а стряхнуть их с себя, подобно Йорику, отговорившись слабостью ума и столь понятной в живом человеке забывчивостью, никак он не умел. Гораздо более в Путешественнике его самого было, нежели бы он того желал. Вот уже Путешественник по дороге начал юридические консультации давать всем в них нуждающимся. Оказалось, что чуть не пол-России в таковых нуждается, причём остро. Только начни какой-нибудь случай распутывать и громить виновных немилосердно, тут же какая-нибудь мелочь вспомнится, что и сам вчерась так же поступил. Пощёчину залепил вчера камердинеру, сгоряча не сдержавшись? Залепил, Бог свидетель. Ну, а чего ж выводишь ты тут против тиранов филиппики? Стыдно тебе за весь род людской, что он так исказил божественную идею? Ну вот и присмотрись к себе, как сидишь ты возле бюро в халате. В руках-то что у тебя? Чашечка кофе? Ещё и с сахаром? А думал ли ты, сколько невольников погибло на плантациях, кровью под бичами надсмотрщиков облившись, сколько жизней загублено было и что слёз пролито, дабы кофе вот этот к тебе в чашечку попал? Про сахар и упомянуть страшно. Думал ли, что подобный тебе человек лишался покоя, надрывался от непосильных трудов, со слезами оный сахар изготовляя и не имея в то же время, чем накормить своих птенцов? Думал ли, по совести, что руки в крови у каждого, кто после этого до сей чашки коснётся? И ты не в шутку это пить собираешься?..
"Рука моя задрожала, и кофе пролился".
По вечерам Радищев укладывал детей. Особенно обласканы бывали им Полинька и Катюша, которые матери не помнили - Катюша по малолетству, а Полинька потому, что почти вовсе разминулся с ней в этом мире. Дети требовали сказки.
- Ах, да на чём же мы остановились? - притворялся Радищев и стучал себя по лбу, будто пытаясь вспомнить.
- На том, как злой волшебник Мёрлин забрался за книгой в библиотеку! К доброму волшебнику Маликульмульку! - неслось из-под одеял.
- А, ну да, - говорил Радищев, пытаясь выиграть время на размышления, и ухватывал высунувшуюся из-под одеяла чью-нибудь пятку. Пятка со взвизгиваньем убиралась. - Так вот, поиск книги в библиотеке Маликульмулька был чрезвычайно затруднён, потому что в кабинете сего великого учёного царил страшный беспорядок. Иные серьёзные труды по магии были заколдованы и при взгляде постороннего обращались в бездарные и слащавые сочинения мадам Жанлис. Мёрлин рылся среди них и не заметил, что на пороге давно уж стоит сам Маликульмульк, поглаживая свою длинную белую бороду, и проницательно на него смотрит. Очутившись лицом к лицу с хозяином библиотеки, Мёрлин запаниковал. От испуга и неловкости он превратился в большого потрёпанного чёрного кота, потом опять в себя самого, потом снова в кота, потом снова в себя самого, после чего окончательно сконфузился. "Не трудитесь, молодой человек, - благожелательно заметил Маликульмульк. - Ваша сущность мне ясна в любом вашем обличье".
Радищев заменил детям мать и оттого теперь вздрагивал во сне и пробуждался, если ему слышалось шлёпанье босиком по холодному полу. Шесть лет как он овдовел, и ныне он приучился схватываться на первый же зов, мало доверяя прислуге, урывался со службы во время всех ангин и скарлатин и твёрдо помнил ночью и днём, от каких лакомств у Полиньки бывает сыпь.
Из двух своячениц, живших с ними вместе, одна - Елизавета Васильевна, младшая сестра Анны Васильевны, покойной жены, - занималась детьми как своими, не задавая лишних вопросов, не говоря лишних слов, а всё-таки, едва на службе удавалось поднять глаза от реестров, волнения почти истерические о том, как там его домашние, окружали отовсюду наподобие средневековых химер.
Покончив со сказкой, - на самом интересном месте оборвав, - он перецеловал всех детей ещё раз и прошел через другие комнаты в залу, где на полу уже лежала лунная дорожка, переброшенная, как мосток, через скрипящую половицу.
- Спят? - шёпотом спросила Елизавета Васильевна, не зажигавшая света, и отнюдь не из одной только экономии.
- Все четьверо, благодаренье Богу. Как-то усыпил, - усмехнулся он над своим сомнительным талантом сказочника и снял парадный сюртук, в котором воротился из Коммерц-коллегии. Елизавета Васильевна отобрала у него сюртук и стала было складывать рукав к рукаву, но в темноте поцарапалась об орден, тихо ойкнула, и Радищев, выбранив тихонько орден, парадное облачение и Коммерц-коллегию, поднёс к губам оцарапанную её руку, и их очертанья на стене слились.