- Ну что вы такое говорите! - стонет, заламывая руки, статс-секретарь Храповицкий. - Ну кому какое дело, ездил он или не ездил? Кому это теперь интересно?!..
Мерзляков, наклонясь к уху, шепчет:
- Ему ещё в детстве цыганка нагадала много хлопот и да-альнюю дорогу...
- А, ну если ещё в детстве, тогда что ж мы тут с вами поделаем! - у Храповицкого отлегло от сердца.
И оба царедворца застыли с глуповатыми минами, уподобившись шоколадной лягушке на подносе с кофием, который надо было нести императрице.
Недолго виднелся этот абсцесс на теле великой империи - вскоре его прорвало, приказ об аресте пошёл куда следует, в Тайной экспедиции почистили инструменты и допросные листы набело за одну ночь переписали. Из кельи тюремной даже выселили прижившуюся там крысу и попроветрили слегка. В жаркий июньский день явились к Радищеву домой для ареста. Он, увидев слуг закона и довольное представление имея о том, как этот закон функционирует, упал в обморок, а дети и другие все, слава Богу, были на даче. В тот же вечер он в камере на месте крысы расположился, и в глазах его появилась сосредоточенность легко объяснимая.
Ему вспомнилось, как он ещё пажом, в пребывание своё в Пажеском корпусе, как обычно, назначен был в дежурство во дворец. При дворе делать случалось разное - бывало, в пьесе играть, а бывало, и таракана ловить. Словом, пятнадцатилетний Радищев нёс бланманже какое-то на подносе и как раз с разгону въехал на повороте в императрицу. Можно было схлопотать и розог, но Радищев, собиравший усердно бланманже с полу, с изгаженного роброна и c бюста государыни, трепеща о том, будет ли наказан, так был очарователен, что та как-то смилостивилась и, потрепав по щеке, проследовала дальше.
Теперь у него было ощущение, что он снова, кажется, столкнулся с ней.
В помещении Тайной экспедиции собрана была большая коллекция предметов неприятных, наподобие как в Тауэре, а может, ещё и поспорить с той могла, и ведь без дела не стояла.
- Нельзя ль без этого обойтиться? - Радищев брезгливо отодвинулся от пыточных клещей каких-то зверских.
Шешковский Степан Иванович забегал по камере, запотирал ручки.
- Можно-с и без этого, это так, больше для антуражу. А так-то я и одним искусством могу вам ручку сломать, безо всяких железок.
- А не ломать мне рук вы можете? - поинтересовался Радищев с равнодушием несказанным. - Cие допросные пункты у вас? Вы позволите? Бог ты мой, каково много их. "Где вы жили, в котором приходе и у которой церкви?" Вот с этого места? На десяти листах? А где ж восьмой? У вас ошибка в пагинации. Может быть, тогда уж писаря вам отпустить? Я не хуже сделаю. Позвольте узнать, к какому сроку эти листы сданы должны быть?
- К десяти вечера в четверток, завтрашнего дни то есть, - против своей воли сказал Шешковский, удивляясь неожиданной дельности этого вопроса.
- Я успею, если мы не будем это дело затягивать, - сказал Радищев, снова покосившись на клещи. - Несломанной-то рукою я быстро пишу, - прибавил он полувопросительно.
- Пожалуй. Приятно видеть человека, который в делопроизводстве смыслит и посочувствовать нам, несчастным, умеет, - сказал Шешковский и вышел.
Без Радищева в Петербургской таможне некоторое замешательство происходило. С утра появился чиновник некий с бумагами, которые из рук его то и дело выпархивали, и спрашивать почал, где Радищев Александр Николаевич.
- Александр Николаевич Радищев ныне в крепости под арестом, - ответствовано было ему. - Вон, видите, по ту сторону реки что-то жёлтенькое белеется? Сие крепость Петропавловская. Там и сидит.
- А показания за подписью корабельщиков кому ж сдавать?
- Антон Перфильич, показания корабельщиков кому теперь сдавать, если не Радищеву?
- Формально их сиятельству графу Воронцову дСлжно сдать.
- Антон Перфильич, ну что вы как маленький? Не формально, а кто заместо Радищева разбирать их будет?
- Ах, да отдайте коллежскому асессору Прянишникову.
- Слыхали? Прянишникову отдайте.
- Так я и есть коллежский асессор Прянишников. И что мне с ними делать?
- Да откудова вы?
- Из Кронштата.
- А отчего мы вас прежде в лицо не видали?
- Оттого, что прежде мы через Александра Николаевича Радищева сообщались. А за что в крепость-то его?
- Не знаю. Верно, мыслил государственно. Давайте сюда бумаги ваши, я подсуну их Мейснеру.