Август миновался, четвёртого сентября по случаю победы в войне со Швецией амнистия от Ея Императорского Величества последовала. По этой амнистии Радищева заместо казни милостиво лишили дворянства и чинов и в пудовые оковы заковали. Предписывалось ехать в Илимский острог. Где это - никто доподлинно не знал, но чаяли, что в Тобольске местные как-нибудь разберутся и путь укажут; а до Тобольска путь фельдъегерь знал, - видно, ранее уже возил кого-то. Радищев, которому до того уж дожидание пустое в крепости наскучило, что и обсказать нельзя, с любопытством на белый свет смотрел, покуда кузнец, нарочно для того вызванный, вокруг него хлопотал, чтобы всё по размеру пришлось, и по окрику его Радищев то одну, то другую руку ему протягивал. Наконец оковы впору были, и кузнец в последний раз матом предмет стараний своих обложил.
- А как же теперь поднять мне руку? - простодушно спросил Радищев, переводя свой взгляд от ангела на шпиле собора ниже и дивясь плодам кузнецовых трудов.
- А на что тебе руку-то поднимать?
- А высморкаться.
- Эк куда загнул - высморкаться! Ну, фельдъегерь пособит.
- А, к примеру сказать, перекреститься? - взбрело на ум Радищеву. - Фельдъегерь, что ль, перекрестит?
- Вот пристал, как зараза! - рассердился кузнец. - До места доберёшься -там и перекрестишься, коли жив будешь.
"Любезнейший брат.
Потребность в помощи твоей и связях твоих возникла срочно. Александра Николаевича Радищева, с коим несчастье случилось, ты превосходно, конечно, помнишь. Так вот сегодня нежданно побывали ко мне его старшие дети, - маленькие совершенно - один лет одиннадцати, другому того меньше. Одолжив у гувернантки на извозчика и никому дома не сказавшись, ибо дома у них суматоха и никто за ними не смотрит, явились они ко мне в присутственный день, имена свои сообщили швейцару и в приёмной пристойно дожидали. Вообрази, до дверного звонка едва дотянулись, а по-французски лучше моего говорят. Вообще, в знании языков и благовоспитанности эти дети наравне со взрослыми почесться могут. Таких детей не видывал я никогда. Я бы сам догадался, пожалуй, что это его, хотя никогда их прежде не видал: беспримерно хороши и очень на него похожи. Я понимаю теперь, на что он время тратил и куда со службы столь часто урывался. Так вот, являются передо мной эти несчастные дети, словно из каких-то Шекспировых снов, и держась светски, разумно и с достоинством следующее излагают: отец их, Александр Николаевич, был сегодня отправлен в Сибирь. Как уж они о том сведали, одному Богу известно, когда и я ничего не знал, хотя велел сразу мне докладывать, как только решение по его делу выйдет. Но сие не суть. В цепи его перед отправкой заковали, а дети его говорят, что он теперь болен - как ему доехать будет не токмо до Сибири, но и до Москвы теперь, не знаем. А как упрятали его в крепость летом, а в Сибирь отослали только ныне, то теплой одежды у него никакой своей нет, платье вовсе лёгкое на нём, и перед дорогой фельдъегеря у караульных солдат что-то для него из тёплых вещей одолжили, но надо думать, что ужас какой-нибудь, отрепья, и хорошо, если без насекомых, так что я опасаюся, как бы ещё ему от этой их доброты хуже не сделалось.
Так нельзя ли, друг мой, похлопотать там спешно при дворе, чтобы цепи с него сняли и лекарства и тёплые вещи хоть в Москве бы передать дозволили, то мы спишемся с Аргамаковыми, московской его родней, и те куда им скажут, где в Москве проездом поместят его, вещички занесут. Засим остаюсь и т.д. ...
Александр Воронцов".
Елизавета Васильевна с младшими детьми вслед за Радищевым поехала и второго марта в Тобольске догнала. Старших детей, Николая и Василия, в европейской части бескрайней нашей империи порешили оставить, брату Моисею Николаевичу, графу Воронцову, Ржевской Глафире Ивановне и куче ещё народу препоручив: этим учиться было надобно и в службу вступать, а не по Сибири таскаться. Куча народу за бедными детьми присматривала: из дам кто-нибудь воротничок поправит, Воронцов по щеке потреплет и из итальянского что-нибудь спросит; другой ещё проследит, чтобы жаркое до конца доели. Нравственного воспитания, если бы отец не заложил, то бы и взять неоткуда. Кругом разврат, бражничество, гульба. По крайней мере, так всё это представлялось сознанию Радищева, когда он о том думал, волнуясь и к Воронцову благодарственные письма строча.
Радищев извёлся весь; уведомлённый чрез губернатора запиской Воронцова обо всём, ползимы притворялся больнее, чем есть, чтобы с места не трогаться и своих дождаться. Глазки закатывал и слабость изображал каждое утро необыкновенную. Фельдъегеря, сплюнув, отступались. Наконец, с семьёю воссоединившись, Радищев кашлять почти вовсе забыл и уж не более того кашлял, чем было совершенно необходимо. С лекарем местным он за то время сдружился и с бесподобным недоумением его спрашивал, отчего не прививают у нас от кори так же, как от оспы, и отчего летучая язва косит всех подряд, когда от неё предохраниться довольно легко. Врач только руками на него махал и ретировался от его профанского любопытства куда подальше.