В Сибири люди были неописуемые оригиналы. Пришлось Радищеву с ними познакомиться, как ни желал бы он отбрыкаться; всё же шаткое дальнейшее благоденствие его от них зависело. Покуда думал он, что будет в Сибири совершенно один, его и жизнь сама не занимала, теперь же пришлось мосты наводить. А к сибиряку, известно, как в гости придёшь, то без шести иль восьми чашек чаю не выедешь. Тут узнал он, что обыкновенный образ жизни людей, к дворянскому обществу причитающихся, здесь до губернатора Чичерина совсем был неизвестен. До той поры люди мало между собою имели сообщения. Чичерин жителей здешних силой затаскивал к себе на балы и приёмы. До него судьи в присутствие езжали в тулупах и халатах (да и теперь ещё иной норовил надеть тулуп поверх шубы). До приезду известного Пушкина, фальшивомонетчика ссыльного, за столом все пивали из одной кружки и едали из одной чашки, а на что вилки даются, никто знать не знал. Вообще сказать, всё положительное, что у местных в употребление входило, как то Радищев скоро заметил, заимствовалось от несчастных, туда на жительство присылаемых, и лучи просвещения от самых, так сказать, подонков общества исходили.
По всему похоже было, что выезд из этих мест окажется трудным, и, едва прибыв, прочёл Радищев на лицах ту надпись, которую Данте помещал на другом, также очень видном месте: Lasciate ogni speranza voi ch'entrate. А уж что это были за лица!..
Об удобствах нечего и говорить. Простейших вещей не было. Радищев воду хотел было фильтровать, - от того, что местные пили, чуть не помер, - так по всему Иртышу песка не оказалось! Песка обычного не оказалось на гористом бреге Иртыша! Тут Радищев и призадумался: что же дальше-то будет? В суровый край он попал.
Немного только оглядевшись, Радищев адресовал Воронцову вопль душевный: "Сколь мало здешние жители любят огородничество, я вашему сиятельству того описать не могу. Здесь никакого овощу купить не достанешь - опричь огурцов и капусты в здешних огородах не найдёшь ничего. Говорят, что в двух местах есть спаржа; вероятно, что тарелки две в год. Парники здесь не в употреблении, а оранжереи нет ни одной; неудивительно, что здешние коренные жители прилежания к оному занятию не чувствуют, а все веселье и забавы полагают в пьянстве. На святой неделе три раза играли комедию: дабы не терзать слух вашего сиятельства названиями игранных пиес, скажу попросту: в первый раз играли не Сумарокова, во второй - не Лукина, а в третий - не Фонвизина. И даже отнюдь не Фонвизина. И надо сказать, что опричь райка, зрителей за все три раза в общей сложности там перебывало 12 человек; в райке же около 30-ти было и яблоками мочеными заблаговременно запаслися. Публика здесь самая гнусная; нравы грубейшие; интересно при всем том, что в речи многие выражения вовсе старинные сохраняются, которых в России в употреблении уж лет двести и триста как нет; сие приписываю я тому, сколь давно не ступала здесь нога человека.
Город наполнен людьми с такими, извините, ваше сиятельство, рожами, что дивлюсь я, отчего живут они от прочих не отдельно. Вам, может быть, смешно, ваше сиятельство, но это же, наконец, привыкнуть нужно, чтобы не ужасаться непрестанно, думая, между кем жительствуешь и у какого воплощенья совести содержишься под стражею".
У самого Тобольска Радищев обнаружил тунгусов на зимней стоянке; с интересом, ему свойственным, пошёл он с племенем сим знакомиться и как-то упросил их - с помощью, верно, не одного лишь обаяния, но и содержимого кошелька, - устроить специально для него шаманский обряд с камланием. Нарочно для того просил, что жители тамошней округи почитали обряд сей вызыванием дьявола и единодушно усматривали в нём нечто сатанинское; Радищев же посмотрел и ничего такого не нашёл, а нашёл лишь, что это такой же способ обращенья ко Всевышнему, как и всякий другой, ничуть не хуже, чем уткнувшись в Псалтирь, бормотать нечто неудобопонятное и от времени до времени биться об пол лбом. И покуда сидел он перед костром в полной темноте, зябко кутаясь в шубу, остатки петербургской роскоши, вдогонку ему присланную, и внимал пенью, слуху непривычному, и звукам бубна, он уж так просил за старших своих детей и так волновался, что закроет глаза навсегда, с ними не свидевшись, что и у Иверской Божьей Матери, быть может, от души так не маливался.