Известно, что человеку свойственно желать и что человек без желаний был бы сродни автомату, как говаривал, если я не ошибаюсь, недоброй памяти Гельвеций. Я человек - и думается мне, что и я покорно следую общему правилу. Чем больше книг вы, ваше сиятельство, мне присылаете, тем бесстыднее я становлюсь в своих просьбах, и хотя бы меня сочли вовсе бессовестным, я снова хочу просить вас об одной вещи и даже не одной: в Петербурге я получал немецкую газету из Берлина, "Берлинский ежемесячник", английское памфлетное издание под названием "Таймс", или "Время", и французский "Меркюр". Если бы я не боялся показаться нахальным в глазах вашего сиятельства, я бы покорнейше просил вас не отказать мне в этой милости и присылать мне сюда те же газеты, ибо я полагаю, что, прочитав газету, ваше сиятельство уже более в ней не нуждаетесь.
Благоволите, милостивый государь, не забывать того, кто, хоть и недостоин милостей вашего сиятельства, однако полон признательности бесконечной за все благодеяния ваши и пребудет до конца жизни с глубочайшим уважением и совершеннейшим почтением вашего сиятельства, милостивого государя моего, нижайший и покорнейший слуга
Александр Радищев.
P.S. Меня уверили, что кто-то хочет донести Сенату, будто ко мне здесь относятся лучше, нежели я того заслуживаю. Если бы можно было видеть, как иногда страдает моё сердце, даже враг мой не счёл бы завидным моё положение! Впрочем, полагаюсь во всём на провидение и на ваши милости".
Гора, видневшаяся за рекой Тунгуской, блестела на солнце, оттого что, как полагали, в породе, её составляющей, были вкрапления серебряной руды. Местные жители суеверно ожидали от этого обстоятельства всяческих бед и, если попросить их провести на вершину горы, лукаво соглашались, а затем заводили в несусветные дебри и, разведя руками, объявляли, что заблудились.
Радищев в пятый раз увяз в снегу, учась ходить на лыжах, и решил, что лучше он исследует гору летом. Проводника брать не стал, по горькому опыту убедившись, что без проводника найдёшь скорее. Чувствуя себя новичком и ужаснейшим дилетантом, он проштудировал гору немецких томов с минералогическими описаниями, которыми одарил его Воронцов, и отправился к рудным залежам. Сына с собой не взял и рад был сему от души, когда сам умаялся так, что едва мог сдвинуться с места. Воротился, однако, не вовсе без выводов: то, что принимали за руду с содержанием серебра, было, вернее всего, пластом колчедана, а ещё точнее - марказита, на склоне горы. Намучившись, однако, с хитрыми местными сибиряками, он не стал открывать им сей тайны; и теперь при всякой его небольшой поездке или беседе с кем-либо приезжим, местные настораживались, думая, что дело идёт о добыче сокровищ, и терзались предположениями самыми небывалыми.
"Милостивой государь мой, граф Александр Романович.
Не доведя пока до конца описания моих прогулок по здешним горам, я не счел уместным посылать вашему сиятельству что-то незаконченное. К тому же это лишь слабый опыт новичка в минералогии. Скажу только, что для того, чтобы найти места, где природа сохранила следы древних переворотов, пришлось мне карабкаться на горы высотою по полверсты (по отвесу) или углубляться в лесную чащу; и в награду за то остался я в убеждении, что мы далеко еще не исчерпали всех предположений относительно образования нашей планеты и произошедших на ней перемен. Когда судьба лишает нас общества людей, она оставляет нам взамен возможность изучать природу. Камни и скалы отвечают нам, и зачастую искреннее, чем люди, - и уж во всяком случае, искреннее, чем жители этих мест. Между прочим, мои перемещения их очень тревожат; они всё думают, что я ищу серебряную руду.
Дети мои живут в Петербурге совсем одни и изнывают от тоски. Они пишут, что хотят приехать повидать меня. Сам я опасаюсь, однако, что это может обернуться для них плохо. Но неужели сыновняя привязанность может быть вменена в вину?
Здесь все с нетерпением ожидают кяхтинского торга, и я тоже, ибо буду иметь случай видеть китайцев; но с радостию бы отрекся видеть китайцев и японцев, если бы счастие допустило меня видеть тех, которых лишение составляет истинное мое несчастие. О Панглосс, зачем я не такой философ, как ты! Тебя вешают, а ты говоришь, что это к лучшему!