У таможенных наших служащих старого покрою отъемлю я постепенно способы к наполнению кармана, и, между прочим, обнаружил, что определение учеников для исполнения разных должностей - лучшая тому преграда. Часто переменяясь, они не успевают с купцами тесное завязать знакомство, к тому же исправление формальное должностей им не вверено, и купец мало имел бы пользы их подкупать.
Желаю вашему сиятельству приятного продолжения пути по теплым странам, и, от души надеясь, что ваше сиятельство лучшею пользуетесь погодою в пути, нежели мы здесь имеем, пребываю с глубочайшим почтением вашего сиятельства, милостивого государя моего, покорнейший слуга
Александр Радищев".
"Отчего я стал редко смотреть на небо?" - сказал себе Радищев, выйдя однажды из дома. Он прошёл по Грязной до Невской перспективы, там сделал было неясный жест в намерении подозвать извозчика, но остановился в задумчивости. Какие грозы, и ветер с юга, а голова совершенно пуста. Удивительный год: в порту ни одного корабля из Соединённых Штатов, как будто их ли, нашей ли страны нет более на карте; пакгаузы все отчего-то забиты апельсинами из Алгарвии. Что с этими апельсинами делать - непонятно.
В 30 с лишним лет он начал учить английский. Через какое-то время одолел он Блэкстона "Commentaries of the laws of England", попытался взяться за поэзию, ахнул, перекрестился и, наконец, перешёл на Стерна, повсюду таская его с собой в кармане и затрепав совершенно. После того понял вдруг он, что надо садиться и книгу писать не медля. Рука правая так и зудела. Сходил в баньку, но облегченья не получил: всё же зуд сей был творческого рода.
Так он начал "Путешествие", и за три года, никому не показывая, а только черкая, выучился писать препорядочно. Спервоначалу какие-то идиллии лезли; только отвернёшься, тут чёрт и нанесёт прямо в беловик слезливых сантиментов. Герои все обрыдаются; от такового их душевного расположения автору рвать и метать хотелось. После ощущение собственной гениальности пришло; долго не оставляло. Тоже сражался с ним молча, один, в тиши, без совета ближнего, - кому ж такое расскажешь? Потом зверства стали одолевать: то в книге руку кому-нибудь оторвут, то голову. Преодолел и это наваждение. Убедился, что случаи из юридической практики описывать очень помогает. Не опишешь же какое-нибудь дело пеньковых браковщиков слогом Кантемира иль Тредиаковского Василия Кирилловича. Так, глядишь, одной западни и избежишь.
Снова и снова твердил он в своей книге одно: нужен закон приемлемый. Реально нужно на вещи смотреть. Всё умоначертание уж давно переменилось, а мы тут всё по Соборному уложению Алексея Михайловича, где, окромя как "сечь кнутом на торговой площади", больше ничего и не прочтёшь, сколь ни вчитывайся. А оттого чувствительность страдает. Чужестранец спросит: этто што у фас стесь такое? А у нас, просвещённейших людей, тут сплошная порка кнутом на торговой площади, аж волосы дыбом. И тут неожиданная мысль возникала: О, если бы заткнуть куда-нибудь христианство, которое нам свет застит! Против христианства Радищев вслед за Гельвецием обернулся. Тот ясно как-то очень выводит: не будет христианства, не будет хлопот весьма многих. И коли нежизненную систему эту оттащить в уголок, жить на земли уютней станет. Человек, несчастное существо, тщится хоть как-то выжить; если вдруг случится ему убить кого, он убьёт как сможет и закопает как сумеет. И нам предлагается после этого наставлять его в благости, в возвышенном милосердии? Да ведь сначала его нужно хоть накормить, иначе он слушать будет без внимания. Между воспитанием христианским и тем, как живём мы, пропасть разверстая. Ну кто, в самом деле, если его по лицу съездят, другую щёку подставит? Ну никто не подставит же. Ну съездите хоть кому на пробу, - сами узрите. Сие в основание права положено быть не может.
Радищев с духом сбирался и выводил ни много ни мало властелина мира, у которого одежды мозгом человеческим забрызганы, руки по локоть в крови, а на руке терновое кольцо. И тут же он опомнится, спохватится и просит в страхе Всевышнего: Господи! Как-нибудь уж не заметь меня, обойди меня взором Твоим, а то, видишь, я нездоров сегодня что-то - в горле свербит и в голове вздоры.
Да, мистическая вера отчаянная мало в чём эспри Гельвеция напоминает; не тот это конёк, взгромоздившись на которого борьбу с христианством начинать надобно. О Гельвеций, Гельвеций. Сколь ты блистателен и сколь беспощаден.