Никаких мнений ни у кого не оказалось, так что, к моему величайшему облегчению, все они вышли вон, оставив меня наедине с отложенным шоком, который мне еще час назад следовало из себя выпустить. Не забывай, что это был первый раз в моей жизни, когда я участвовал в бою и стал свидетелем жестоких, преднамеренных убийств. Для иллирийцев это было нормально, да и для большинства македонцев тоже. Они были солдатами и были прекрасно осведомлены об этой стороне жизни, в то время как я знал о ней не больше, чем об Эфиопии…
Я читал о ней, в целом не сомневаясь в ее существовании и имея смутное и, вероятно, совершенно неверное представление о том, что она из себя представляет. Думаю, только к лучшему, что мне пришлось заниматься этим знакомым, почти уютным делом — умиротворением идиотских свар между глупыми моими собратьями.
Если бы я оказался среди них, имея возможность перевалить ответственность на кого-то другого, я бы уже лишился от страха всякого разумения. Когда мне удалось наконец собраться и одолеть жгучее желание заползти под кушетку и свернуться в тугой маленький шар, я смог заставить себя обдумать план необходимых действий.
Чисто теоретически, мы, Основатели, были не более чем представителями остальных колонистов, и всякое важное решение следовало принимать через Собрание, по достижении консенсуса. В пекло все это, решил я; важнейшим фактором было время, а если что и требовалось колонистам, так это знать, что все под контролем и ничего подобного более не повторится. Разумеется, если не создать у них этого ощущения, каждый из них пожелает высказать (а скорее — проорать) свое мнение, и если план с посольством не сработает, я со всей душой покорюсь их воле, хотя бы для того, чтобы снять с себя ответственность за руководство полноценной войной, которой возникшая ситуация рискует разрешиться.
Я некоторое время размышлял обо всем об этом, а затем позвал Феано, которая так и сидела в задней комнате.
— Все слышала? — спросил я.
Она кивнула.
— Когда оказывается, что самым разумным человеком среди главных граждан города являешься ты — это кое о чем говорит, — мягко сказала она. — С другой стороны, мысль о том, что пора паковаться и уезжать — может быть, самая лучшая…
— Окажи мне услугу, — прервал ее я. — Сходи позови Агенора и Марсамлепта, да скажи Марсамлепту прихватить с собой двенадцать надежных молодцов — во всей броне, но под плащами, и чтобы из оружия взяли только мечи. Попроси Эвпола заседлать лошадь. Сделаешь?
Она кивнула.
— Только этих двоих? — спросила она.
— Кого ты еще можешь предложить? — сказал я.
Она немного подумала.
— Полибий, — сказала она. — Я знаю, он Основатель, но он слишком робок, чтобы мешать, а тебе нужно взять с собой хотя бы одного из них, или остальные объявят тебе войну.
— Хорошо, — сказал я. — Это разумно. Кого-нибудь еще?
— Тирсения.
Я скривился.
— Да ладно тебе, — сказал я. — У меня и без него проблем хватает.
Она покачала головой.
— Во-первых, — сказала она, — он понадобится тебе, чтобы переводить с иллирийского…
— Херня, — прервал ее я. — Я знаю иллирийский получше его. Если уж зашла об этом речь, то и ты тоже. И ручной хорек дочери Анфима.
— Кроме того, — продолжала она, грубо проигнорировав мои слова, — скифы знают его и доверяют ему, и было бы полезно иметь при себе кого-то, к кому они…
Я поднял руку.
— Погоди, — сказал я. — Что ты имеешь в виду — знают и доверяют? Как, чтоб мне провалиться, так получилось? За все эти годы мы с ними не имели никаких дел.
Феано слегка нахмурилась, словно поняв, что проболталась.
— А Тирсений имел, — ответила она. — Он торговец, не забывай, ему надо с кем-то торговать. Он заключал с ними сделки бог знает с каких времен.
— Да ну, — сказал я. — И что же это были за сделки?
— Зерно в обмен на масло, сушеную рыбу, посуду, еще кой-какие мелочи…
— И какие же это были «мелочи»?
Она пожала плечами самую малость слишком энергично.
— Ох, ну ты сам знаешь. Украшения. Всякая мебель. Одежда. Металлические изделия. Обычные товары.
Я уставился на нее.