Во всей системе приспособления к ‘власти, которая почти заменила ее сущность и создала какой-то новый, показной, вариант личности, эта лжё-идеология имела законное право на существование. Но, конечно, в глубокую ошибку впал бы тот, кто видимость принял ‘бы за подлинник.
В этом смысле личность Александры Федоровны представляет сложное явление. Средний, в сущности, человек, с психическим изъяном и многими недостатками, она не укладывалась в обычные рамки. В ее нравственной неустойчивости было какое-то постоянство, в ее слабости душевной скрывалась сила. Каждая черта ее характера в отдельности не может быть понята без сопоставления с другими. Весь её образ целиком отразил быт и колорит умирающей династии, он насквозь пропитан был предрассудками и суеверием придворного уклада. Ее трагедия одиночества была трагедией опустошенного самодержавия. Она порвала последние нити, которые связывали царизм с какой-нибудь социальной или идеологической средой. От власти осталось одно голое устрашение, от религии — только пустое суеверие. Диву даешься, с каким увлечением Александра Федоровна, воспитанная в строгости англиканской церкви, восприняла обрядовую сторону православия. Можно подумать, что с молоком матери перешли к ней эти традиции. Здесь сказались степень ее восприимчивости, предел приспособления и растлевающее влияние среды. Икона превратилась в амулет; она раздает образки направо и налево и серьезно считается с чудодейственной их силой. Молитва приобретает характер заклинания; она заставляла наследника меха,-нически повторять каждый день положенное число текстов. Нарушение этого правила предвещало несчастье. Открытие мощей очередного «праведника», вымысел распутинского ставленника Варнавы о появлении креста на небе, благоприятное предзнаменование, чудесный крест и сотни других призраков суеверия — вот что составляло суррогат религии, выхолощенной, растленной так же, как и самодержавие. Гессенская принцесса на русском' троне усвоила полностью пустую, мертвую форму православия, эту официальную смесь благочиния и ханжества. Она прониклась непримиримостью церковной, которая выполняла реакционную политику самодержавия. «Полякам нельзя доверять ... Католики должны нас ненавидеть ...», — внушала она «православнейшему государю». Церковь была для нее одним из департаментов управления, разновидностью верховной власти царя. «Ты глава и покровитель церкви», — неустанно повторяла она Николаю II. Болезнь церкви, как и острый недуг всего общественного строя, — все это слишком большие проблемы для ее ограниченного кругозора. И если церковь нуждается в оздоровлении, то разве только потому, что между ней. и царем стоят непослушные своевольные слуги царевы — в клобуках или шитых золотом мундирах.
с
Александру Федоровну надо поставить в центре русского самодержавия XX века, и тогда образ ее, освещенный с разных сторон, становится понятным. Русский двор в эпоху предреволюционную, русский царь — последний из династии Романовых — вполне оправдывают появление такой именно царицы, как Александра Федоровна. Индивидуальными ее особенностями, быть-может, объясняется степень ее влияния, та напористость, с которой она его проводила. Но общий тон поведения, даже уклоны психической и нравственной жизни царицы были предрешены ... Или е е должна была извергнуть среда, ближайшая к судьбам самодержавия, или она должна была овладеть средой. Но для того, чтобы овладеть этой средой, нужно было самой стать средоточием и воплощением умирающего режима. Александра Федоровна выполнила это предначертание истории
VII.
^ Глубокая пропасть отделяла царский двор от всей России. В условиях правовых, когда правительство-подконтрольно общественному мнению и представительству, это не имело бы рокового значения. Но фактически нити управления завязывались в Царском Селе, а страна была распростерта под пятой самовластия. Зияющее противоречие между ростом общественного сознания и архаическим способом осуществления верховной власти усиливалось с каждым днем. Оппозиционная волна вздымалась все выше и выше, захлестывая новые слои .населения. Теснее замыкалась дворцовая клика, и последняя связь с Россией казалась нарушенной. Авторитет самодержца выцветал. Идейные сторонники неограниченной монархии таяли от малейшего соприкосновения с дворцовой жизнью. Честных и убежденных людей отталкивала растленная среда придворных льстецов, для которых существовал только своекорыстный интерес, и не было заботы о судьбе России.
Круг приближенных состоял из тупых, невежественных последышей дворянских родов, лакеев аристократии, потерявших свободу мнений и убеждений и традиционные представления о сословной чести и достоинстве. Все эти "Воейковы, Ниловы, Мосоловы, Апраксины, Федосеевы, Волковы — бесцветные, бездарные холопы — стояли у входов и выходов царского дворца и охраняли «незыблемость» самодержавной власти. Эту почетную обязанность делила с ними другая группа— Фридериксое, Бенкендорфов, Корфов, Гроттенов, Гринвальдов — напыщенных, самодовольных немцев, которые пустили прочные корни при русском дворе и создали своеобразный колорит закулисного влияния. Глубокое презрение к русскому народу роднило всю эту высокопоставленную че-._ лядь. Многие из них не знали прошлого России, пребывали в каком-то тупом неведении о нуждах настоящего и равнодушно относились к будущему. Консерватизм мысли означал для большинства просто- умственный застой и неподвижность. Для этой породы людей самодержавие потеряло смысл политической системы, ибо их кру-
гозор бессилен был 'подняться до идей обобщающих. Жизнь протекала от одного эпизода к другому, от назначения к смещению по лестнице чинов и отличий. Иногда чреда событий прерывалась потрясением, бунтом, революционной вспышкой или покушением террористов. Эти зловещие симптомы пугали, даже устрашали, но никогда не внушали глубокого интереса и не при* влекали к себе серьезного вниманий. Все сводилось в конечном счете к надеждам на нового энергичного администратора или искусного охранника. Правительство в техническом смысле слова пополнялось иногда, элементами со стороны. Но круг их самостоятельности был всегда ограничен. Они должны были так или иначе определить себя в отношении придворной правящей клики. Независимость влекла за собой быструю опалу. Большинство избирало линию наименьшего сопротивления и угодничало вслепую. Так растлевающая связь включала в одну цепь и царедворца и бюрократа...
Опустошенную идейно, обезличенную придворную среду разъедала интрига. К этому средству прибегали все — и сильные и слабые. Доверия друг к другу питали мало, уважения—еще меньше. Интрига была оружием самозащиты и нападение Время от времени, благодаря стечению обстоятельств, укреплялось чье-нибудь индивидуальное влияние. Но интрига сваливала любой авторитет. Так сыграл свою придворную роль Витте в первой половине царствования Николая II, так печально закатилась звезда Столыпина, который одно время был всесильным министром, а накануне
своей смерти ждал с минуты на минуту опалы. Ин* трига не щадила и великокняжеской семьи. Многие из князей были взяты под подозрение и не имели открытого доступа ко двору» Фронда князей продолжалась в течение всего царствования Николая II. В 1911 году шла речь прямо о раскрепощении родственников царя. В последние годы распутинского влияния недовольство их приняло открытый характер, пока не грянули, выстрелы в особняке Юсуповых. Во всех углах царскосельского дворца плелась тогда интрига, а князья даже замыслили что-то вроде бойкота царя, чтобы таким способом подчеркнуть свой протест против ссылки Дмитрия Павловича.
Умением разгадывать тайные^нити интриги, зна¥1> ее источники и направление объясняется придворный успех некоторых бюрократов, которые кроме этой способности не обладали ничем. Они до тонкости изучали манеру обращения каждого царедворца, знали все слабости и увлечения любого из них, умели ладить, а при случае приладиться, искусно лавировали между самомнением, эгоизмом, глупостью окружающих, никого не за. девали, и потому, когда перебирались кандидатуры на ответственные посты, они оказывались ^сегда в числе первых. К типу таких людей относился, например, Горемыкин, одряхлевший на высших ступенях бюрократической лестницы рамоли, но общепризнанный интриговед. Горемыкин был не один: он замыкал плеяду ему равных.