С причала в Великой, или Восточной, гавани открывался прекрасный вид на маяк. Вчера, когда мы приплывали, мы были слишком близко, чтобы как следует его рассмотреть. Теперь мы могли оценить, что он стоит на отроге острова, окруженный декоративной оградой. Общая высота маяка составляла около пятисот футов. Это было самое высокое рукотворное сооружение в мире, трёхэтажное: огромный квадратный фундамент поддерживал изящный восьмиугольник, на котором, в свою очередь, располагалась круглая фонарная башня, увенчанная огромной статуей Посейдона.
В Италии маяк в Остии был построен по тому же образцу, но мне пришлось признать, что это была не более чем слабая имитация.
Часть острова Фарос вместе с гептастадионом образовывала огромный рукав вокруг Большой гавани. На берегу, где мы находились, располагались различные причалы; некоторые окружали защищенные стоянки. Справа от нас, рядом с тем местом, где мы остановились у Фульвия, находился еще один.
Мыс Лохиас замыкал круг. На этом знаменитом полуострове, как мы знали, стояли многие из старых царских дворцов, излюбленных местами Птолемеев и Клеопатры в давние времена. У них была частная гавань и собственный остров, который они называли Антиродом, потому что его великолепные памятники могли соперничать с Родосскими.
Основная часть острова Фарос поворачивала в противоположном направлении, образуя защитный мол вокруг Западной гавани. Она была даже больше Великой гавани и была известна как порт Эвност, с внутренним бассейном Киботос, предположительно полностью созданным человеком. Далеко позади нас, по другую сторону города, находилось озеро Мареотис, огромный внутренний водоём, где ещё больше причалов и причалов обслуживали экспорт папируса и других товаров, производимых вокруг озера.
Для римлян все это было шоком.
«Мы так привыкли считать Рим центром торгового мира!» — восхищалась Елена.
«Легко понять, почему Александрия могла представлять такую угрозу.
Представьте, что Клеопатра и Антоний выиграли битву при Акциуме. Мы могли бы жить в провинции Египетской империи, а Рим — всего лишь какой-нибудь захолустной глуши, где некультурные туземцы в грубых племенных одеждах упорно говорят на латыни, а не на эллинском греческом». Я содрогнулся.
«Туристы ринулись бы прямиком через наш город, стремясь изучить любопытную цивилизацию древних этрусков. Всё, что им осталось бы сказать о Риме, – это то, что крестьяне грубы, еда отвратительна, а санитария ужасна».
Елена хихикнула: «Матери предупреждали впечатлительных дочерей, что итальянские мужчины могут выглядеть красивыми, но делали их беременными, а затем отказывались покидать свои огороды в Кампанье».
«Даже если дядя девушки предложит парню хорошую работу на фабрике папируса!»
Возвращаясь домой, мы прошли мимо огромного Эмпориума, по сравнению с которым центральный римский склад казался скоплением капустных лавок. Рядом с набережной мы увидели Цезарий Клеопатры. Этот памятник Юлию Цезарю, в то время ещё не достроенный, стал убежищем, куда царица принесла раненого Марка Антония, пытавшегося покончить с собой в его собственном убежище – Тимониуме, ещё одном впечатляющем памятнике у гавани. Затем Цезарий стал местом её самоубийства, когда Клеопатра прервала надежды ликующего Октавиана покрасоваться ею во время своего торжественного триумфа. Уже за одно это мне понравилась эта девушка.
К сожалению, Октавиан превратил Цезарий в святилище своей ужасной семьи, что испортило его. Его охраняли огромные старые обелиски из красного гранита, которые, как нам сказали, он привёз откуда-то из Египта. В этом было одно из преимуществ этой провинции. Здесь было полно экзотических садовых украшений. Не будь эти обелиски таким мёртвым грузом, Август, несомненно, отправил бы их в Рим. Они так и просились в модные ландшафтные сады.
Мы смотрели на Цезарь и испытывали острую боль от соприкосновения с историей. (Поверьте, это очень похоже на острую боль от желания сесть и выпить холодной воды.) Мы нашли гигантского сфинкса, к львиной лапе которого мы могли лишь слабо прислониться, пока стража не прогнала нас. Елена изо всех сил убеждала меня, что таинственность Клеопатры проистекала не из красоты, а из остроумия, живости и обширных интеллектуальных познаний.
«Не разочаровывайте меня. Мы, мужчины, представляем, как она прыгала на благоухающих атласных подушках, совершенно раскованная».
«О, римские полководцы любят думать, что соблазнили умную женщину. Тогда они могут обманывать себя, думая, что сделали это ради её же блага», — насмешливо сказала Елена.