— Смердит! — брезгливо дергал носом постельничий.
Староста бросал книги на стол и, растворив окно, злобно плевался.
— Ироды не нашего Бога! Колико раз наказывал я вам подпущать благодетелю нашему вольного духу.
Ртищев восхищенно взглядывал на старосту и садился за стол.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
— Аминь! — отвечали «протрезвившиеся».
Начинался урок.
Староста стоял на коленях, лицом к слушателям, и, колотясь время от времени об пол лбом, пришептывал:
— Во!… Вот так премудрости… А и да нашинские, православные!
Наконец, перекрестившись в последний раз, Ртищев закрывал книгу и бессильно запрокидывал голову.
— Прониклись ли, люди?
— Прониклись!
Староста, зайдя за спину господаря, подмигивал кому-либо из товарищей. Лица призреваемых заметно оживлялись. К столу подползал посол.
— Благодетель, — произносил он с расстановкою, — дозволь ударить челом.
— Восстань, сиротина, ибо токмо пред Господом вместно на коленях стоять человекам, — отвечал Ртищев.
Челобитчик всхлипывал и протягивал к нему руки.
— Не восстану, покель не смилуешься над нами!
— А коли Божье дело, уважу, — милостиво изрекал постельничий.
Призреваемые срывались с мест, точно подхваченные ураганом.
— Неужли ж не Божье, коли без похмелья не миновать помереть нам без малого!
Ртищев возмущенно поднимался и отступал ближе к двери.
— Так-то вы прониклись глаголом Божьим?
Староста припадал к его руке и с чувством восклицал:
— Благодетель!… Ты ли, кладезь премудрости, не разумеешь, что пьяному без похмелья тверезым не быть? Токмо по чарке единой, задави ее брюхо ежовое!… Чтоб добежал бес из души христианской, яко бежит от лица Господа ненавидящий имя его… Токмо по чарке, брюхо ежовое!
— А не дашь, — перебивая друг друга, кричали людишки, — в Москва-реку бросимся, утопнем! На тебя смертный грех перекинем.
Перепуганный угрозами, Федор устремлял взгляд на иконы.
— Нешто по единой чарке на смерда?
И сурово поднимал к небу руку:
— Даете ли обетование в остатний раз ныне пить и закаяться до скончания живота?
— Даем, благодетель!
Пошептавшись со старостой, постельничий удрученно качал головой.
— Быть по сему. По единой отпустится вам.
Так происходило изо дня в день до тех пор, пока однажды, подожженный перепившимися призреваемыми, приют не сгорел до основания.
ГЛАВА VIII
Марфа почти не вставала с постели. Она осунулась, постарела, постоянно брюзжала. Федор боялся показаться ей на глаза и держался так, чтобы присутствие его не было заметно в хоромах. Только в большие праздники он брал на себя смелость приглашать в гости кое-кого из близких своих друзей и униженно упрашивал жену поддержать заведенный «иноземный порядок» и показаться гостям.
Марфа неохотно вставала и, набелившись, ненадолго выходила в трапезную.
Тень улыбки, малейшее оживление Марфы — наполняло истосковавшееся по ласке сердце Ртищева глубокой радостью и надеждою. Он готов был расцеловать гостей, сумевших вывести из оцепенения его жену. Но зато всякое неосторожное слово приводило его в бешенство. Он резко останавливал каждого, чьи шутки и болтовня действовали, по его мнению, раздражающе на Марфу. С людьми же, осмелившимися сказать ей открыто грубость, он порывал навсегда.
Так случилось с раскольничьим попом Логгином. Несмотря на различные взгляды на веру, Федор относился к Логгину с большим уважением и старался поддерживать с ним дружбу. На ехидные насмешки друзей он гордо отвечал, что «всяк, кто исповедует Иисуса Христа, приходится ему братом», и ссылался на государыню, поминавшую в своих молитвах ревнителей старины.
Встретив однажды Логгина на улице, постельничий зазвал его к себе, чтобы на досуге побеседовать о делах веры. Марфа, узнав о приходе раскольника, пожелала выйти к нему.
До появления жены Ртищев был ласков с попом, почти во всем с ним соглашался и даже попросил «изъять дух недугующий в сердце рабы Божьей Марфы». Поп говорил с ним так же дружелюбно, ласково, но когда Марфа, почтительно склонившись, вошла в трапезную и сложила на груди руки в ожидании благословения, Логгин, схватив вдруг шапку, попятился к двери.
— Нету тебе благословения моего!… Гораздо ты набелена… И лика не видно!
Федор вспылил, подскочив к гостю, брызнул ему слюною в лицо.
— Ты, протопоп, белила хулишь, а без них и образа не творятся!
Логгин легким пинком далеко от себя отшвырнул постельничего.
— Пшел прочь, Никоново охвостье!… Недостоин ты про образа поминать.
Ртищев ринулся к нему, все опрокидывая на своем пути и вереща:
— Раскольник!… Ворог церкви Христовой!… Вор!
Но протопоп не слышал его — гордо запрокинув голову, постукивая тяжелым посохом, он уже ушел со двора. Марфа с уничтожающей усмешкою поглядела на мужа.
— А кого еще удосужишься мне на потеху доставить?
Федор вобрал голову в плечи и прижался к стене. Марфа вышла из трапезной, изо всех сил хлопнув дверью.
Тогда, прокравшись в сени, Федор приказал дворецкому немедленно снарядить холопов в погоню за Логгином.
Людишки, вооруженные дрекольем, выстроились на дворе. Постельничий принял на себя командование и, пылая жаждой отмщения, пошел на врага. Однако дойдя, до ближайшего переулка, он неожиданно изменил план действий и, распустив рать, помчался с челобитного к патриарху.
Собрав на Арбатской площади огромную толпу, Логгин и другие раскольничьи пророки произносили страстные проповеди, призывая народ к борьбе с никонианами.
Уже смеркалось, когда Логгин, благословив народ, зашагал на покой в ближайшую часовенку.
В глухом переулке его вдруг окружили монахи и, связав, поволокли в застенок.
Сам патриарх чинил допрос протопопу. Присутствовавший тут же Федор, ехидно скаля зубы, тыкал в лицо Логгину кистью, смоченною белилами:
— Накось, отведай радости бабьей… Попотчуйся!
Никон с улыбкой удерживал постельничего и продолжал допрос.
Узник упрямо молчал.
— Опамятуйся, протопоп! — в последний раз предложил патриарх. — Все отпущу тебе и пожалую великими милостями, ежели отречешься от ереси.
Логгин гневно воскликнул в ответ:
— А не имат власти двурожный зверь судити христиан православных!
— В железа его! — бешено затрясся Никон. — В яму его, христопродавца!
Со всех концов страны приходили на Москву печальные донесения. На Украине волновались казаки, шведы и поляки продолжали наступление, а внутри страны все жарче разгорались огни мятежей.
Вольница Корепина выросла в войско, соединилась с другими ватагами и сеяла смерть среди помещиков и царевых людей.
На борьбу с мятежниками выступила сильная рать рейтаров. Рейтары никого не щадили, сжигали на пути своем деревни, села, нивы и пастбища.
У нижегородских лесов они соединились в один стан и вступили в бой с главными силами вольницы.
Враги безжалостно уничтожали друг друга. Горели леса. Объятые пламенем люди теряли рассудок, сгорали заживо, но не сдавались. Трупы заполонили дороги, отравив воздух удушливым смрадом. Запах мертвечины пропитал одежды, тела и души живых.
— Поддайтесь на милость царя, — предлагали рейтары, сходясь лицом к лицу с отрядами мятежников.
— Краше смерть, чем лютый глаз и неволя у царевых и никоновых воров! — ревела ватага и бросалась в смертную схватку.
Однако рейтары были вооружены с ног до головы; каждый день прибывали к ним на подмогу новые силы и у них было много обозов с прокормом. Под конец полуголодные ватаги не устояли, откатились глубже, в лесные трущобы. На Москву поскакали гонцы с вестью о «славной победе над воровскими людишками».
После трехдневного отдыха Савинка собрал сход.
Извещенные людьми из вольницы, сюда пришли окольными путями выборные от посадских, торговых и черных людишек, от городских простолюдинов, от крестьян, ремесленников и холопов.