Она кое— как овладела собой и прибавила:
— А коли все передали иуды, веди в тайный приказ. Не тебе над шляхетскою кровью, над панной польскою, надо мною, Яниною, издевою издеваться!
Высоко подняв голову, она встретилась взглядом с постельничим и сразу поняла, что выдала себя. Уничтоженный вид Федора, его обалдевшие глаза, приоткрытый удивленный рот — объяснили ей все. В ней загорелась надежда. Она решила бороться. По углам губ зазмеились едва уловимые извивы улыбки.
— Эвона каково потешилась я над тобою!… А то за веру твою в потварь черную… Да пожалуй же улыбкою!
Но было уже поздно. Ртищеву стало ясно, что Янина сказала правду. Самому ему непонятное спокойствие охватило его.
— Садись, — указал он на лавку подле окна.
Янина послушно присела и через окно взглянула на двор. Вдоль высокого забора разгуливали какие-то незнакомые люди, одетые смердами. Однако по тяжелой их поступи и по тому, как держались они, без труда можно было признать в них стрельцов.
Ртищев присел на край постели.
— Все простил бы тебе, — начал он, — и за соперника, коли прознал бы, и казну ежели бы мою воровскою рукою повыкрала… Все бы простил! Но в хороминах царева постельничего измену порожденную — николи не прощу!
Он вздернул плечиками и, напыжившись, встал:
— Ни-ко-ли!
Понемногу он увлекся, начинал чувствовать себя, как на уроке с холопями. Но Янина не слушала его — уронив на грудь голову, она думала о своем. Темные тени на лице, отрывистое и тяжкое, как стон, дыхание, глубокие морщины на лбу — отражали невеселые эти думы.
Время близилось к полудню, когда постельничий вспомнил о главной цели своей и приступил к делу.
— А в чем же порука, что ежели я без утайки поведаю, меня помилуют да и за рубеж отпустят? — спросила Янина, выслушав его.
Федор показал рукой в сторону Кремля.
— В том порукой не я, не дьяки, не бояре, а слово государя Алексея Михайловича.
Выхода не было. Янина отлично понимала, что ее ожидает. Запирательство грозило жесточайшими пытками и позорною казнью, полное же признание могло принести облегчение участи, а может быть, при содействии Федора, и освобождение. «Бывало же так, — насильно старалась убедить себя она, — жаловали же волей покаявшихся»…
И она согласилась на предложение Федора.
Вот уже третий день, как Янина одна правит усадьбой. Ртищев уехал по царевым делам к оружейникам в Тулу и оставил полонную женку полновластной хозяйкой.
В воскресенье, в обед, к Янине прибыли гости, ляхи и иноземцы из Немецкой слободы.
За столом прислуживал Савинка. Янина, в присутствии челяди, объявила, что с православною верою она приняла и обычаи православные, а потому потчевать будет гостей по-московски.
От трапезной до поварни вытянулся долгий холопий черед. Пошли из рук в руки тяжелые ведра, лохани и блюда. Задымились на резном столе куры во щах да в лапше с лимоном, папорок лебедин под шафранным взваром, утки с огурцами, гуси с пшеном сарацинским, петухи рассольные с имбирем, перепеча крупичатая, пироги с бараниною, кислые с сыром, рассольные, жареные и подовые, блины, караван… А травников, пива ягодного, медов — вишневого, можжевелого, смородинного, черемухового и малинового — да романеи и мушкателя столько выпито было, что челядь и счет потеряла жбанам, корцам и мушермам.
Хотя, наперекор древним обычаям, женщина столом заправляла, а не господарь, гости не кручинились и отменно соединили в себе обычаи Московии со своими, иноземными: потчевались до отвалу и наперебой воспевали достоинства радушной хозяйки.
Вино развязывало языки. Янина предусмотрительно выпроводила холопов и Савинку, а один из гостей вышел в сени и стал там на дозоре.
Тонкий, и бледный, как дымок угасающего кадила, поляк, с серовато-бледными кудрями и выцветшими глазами, пересел с хозяйкой в угол и передал ей пакет.
— Хоть ты и через меру меня торопила, но все сделано во всяком порядке, — ухмыльнулся он.
Янина, спрятав пакет, подошла к столу.
— Паны шляхтичи, — поклонилась она. — Вместно зараз у нас, серед самых верных людей, совет держать, кому Бырляя извести, часом не удастся сотворить сие Ваське Босому.
— К чему така ласка Бырляю? — спросил кто-то и расхохотался.
— А к тому, что на Украине наши люди пустят молву: «Эвон-де, как послов ваших примолвляют. Коли Бырляя смертию извели, то что уж с рядовым казачеством сотворят?»
Худой высокий поляк прибавил:
— А Мужиловского, как станет ведомо о кончине Бырляя, мы у себя сокроем, будто от напастей москальских. И о том ведомо станет зараз на Украине.
Теснее усевшись, заговорщики принялись за подробное обсуждение дела.
Вскоре пришел переряженный прозорливец.
Янина встретила его с радостью.
— Возвеселись! Не долог час, воссядет король наш на стол Московский.
Василий внимательно оглядел гостей и, признав их, развязно потрепал Янину по спине.
— Три тысячи злотых, добро… А не худо бы его королевскому величеству за то, что без утайки я обсказывал вам, паны шляхтичи, все про Польшу реченное в сокровенных беседах государя со ближние, еще пожаловать меня поместьишком в ляцкой земле.
— Твое за тобой останется, — обнадеживающе улыбнулся седой поляк. — Не запамятует наш король добрых деяний.
Вдруг что-то затрещало в подполье и тотчас же с шумом отскочила к стене крышка западни… Вихрем налетели на гостей стрельцы и после короткой борьбы перевязали их.
Янину трижды разыскивали на дыбе. Каждый раз она повторяла одно и тоже:
— Как перед Богом, как перед матерью Божьею, все обсказала. Ничего больше не ведаю.
В последнюю ночь дьяк пришел к ней, торжественный и счастливый.
— Молись Богу, жена. Исполнил государь обетование свое — жалует тебя волею.
Янина с криком рванулась с желез, пытаясь упасть на колени.
— Боже, спаси царя!
Дьяк перекрестился и приблизил лицо свое к сияющему лицу колодницы:
— Токмо допрежь обскажи, кто на Украине в набольших ходит над ляцкими языками.
— Не ведаю!… Разорви душу мою все силы нечистые, ничего не ведаю боле.
В подземелье, осунувшийся, высохший, вошел Федор Михайлович.
— Не таи, — протянул он к Янине руки и, точно слепой, поискал скрюченными пальцами в воздухе, — Обскажи все, себе во спасение и мне перед царем в оправдание.
— Ради для любви былой твоей ко мне, поверь, господарь!… Все, что ведомо было мне, все до пряма обсказала.
Постельничий вдруг окрысился.
— Не смей про любовь поминать! Нету ее, с сердцем вытравил из себя. Змея!
Он замахнулся, будто хотел ударить ее, но рука бессильно упала, коснувшись железа.
— Змея… Вечор еще Янек на дыбе показывал, что ты да Казимир только и ведаете про набольшого на Украине.
— Слухом не слыхивала… Поверь! Слухом не слыхивала!
Кат поднес к груди Янины зажженную свечу.
Ртищев присмирел, отодвинулся и, взглянув на искаженное лицо Янины, приник вдруг головой к стене, забился в рыданиях.
Было три часа ночи, когда в подземелье, где сидела Янина, снова явился озаренный факелом дьяк.
— А видать, съела ты у Бога теленка, — изрек он с важностью.
Янина, измученная пытками, почти с полным безразличием повернула голову к двери.
— Тебе говорю… Молись. Воля тебе от государя.
Она с ненавистью поглядела на вошедшего.
— Потопил ты в крови человеческой душу живую. Уйди… Или убей. Сразу убей!
— А баба, баба и есть. Ты ее хоть в землю зарой, а язык все будет болтаться да людей бранить. Сказываю — воля и нишкни, покель батога не отведала.
Только тогда поверила своему счастью Янина, когда кат сбил с нее железы.
Дьяк ободряюще взял колодницу за руку.
— Благодари государя, а наипаче Федору Михайловичу в ноженьки поклонись. То он вымолил прощенье тебе.
Он пропустил Янину в дверь. На женку повеяло свежим воздухом, и она неожиданно почувствовала такой прилив сил, что сразу позабыла о всем пережитом, стрелой полетела по узеньким сенцам.