Инспектор Академии Л. Парийский,
27 ноября 1951 г.
По закону студенты духовных семинарий и академий имели отсрочку от армии до окончания учёбы. Алексей Ридигер вполне мог оставаться студентом до окончания первого курса и за это время спокойно жениться в любое время после Пасхи и Светлой седмицы, хоть в конце апреля, хоть в мае. И принять священнический сан, также освобождавший от службы в армии, скажем, в последний день учёбы на первом курсе. А потом перевестись на форму обучения экстерном.
Советская власть не призывала в армию священнослужителей, тем самым лишний раз подчёркивая, что Церковь отделена от государства. При этом сбору налогов это так называемое отделение не мешало нисколько. Со своей стороны мало кто из учащихся духовных учебных заведений мечтал об армейской службе в мирное время. В подавляющем большинстве случаев, попадая на срочную службу, они терпели издевательства со стороны командиров и солдат, которым партийные агитаторы внушали враждебное отношение к представителям культа. Здесь нужно было приготовиться пострадать за веру. Многие ли способны были выдержать испытания? А в то послевоенное время, когда отчаянно не хватало хороших образованных священников, вправе ли были церковные иерархи разбрасываться только что подготовленными свежими кадрами?
Другой вопрос: мог разведённый священник надеяться на то, что со временем станет монахом? Мог. Но только он должен был осознавать, что ему придётся долгое время находиться под епитимьёй. Для отца Алексея таковым церковным послушанием стали десять лет священнической службы в трудных приходах Эстонской епархии. Многие монахи становятся иноками в молодости и не знают в полной мере жизнь человека в миру. Отец Алексей жил среди людей, разделяя их невзгоды и радости, взлёты и падения, он познал их жизнь так, как познаёт сельский священник или священник в маленьком городке при бедном приходе.
Прихожанами Богоявленской церкви в Йыхви были в основном русские, но много было и эстонцев. Вспышки национализма в Эстонии временно прекратились, да и в городе, где русских больше, тем более ничего такого не возникало. Но отец Алексей старался уважить и эстонскую паству:
— Я с детства знаю эстонский разговорный язык, могу проводить и службу на эстонском. Но проповедовать на эстонском мне было трудно: всё-таки церковный язык отличается от бытового. Первую свою проповедь в эстонском приходе я решил провести с помощью переводчика. Но быстро убедился, что слово пастыря не доходит до верующих через переводчика. Говорить священнослужителю в церкви надо на родном для верующих языке. Поэтому в эстонских приходах я впоследствии старался проповедовать не очень длинно, но на эстонском. Среди верующих эстонцев были люди глубоко религиозные и бесконечно преданные Православию. В Йыхви ко мне на службу регулярно приходили шестеро эстонцев из так называемой группы последователей Нормана: они считали, что причащаться следует каждую неделю. В своё время именно запрет на еженедельное причащение толкнул их на переход из лютеранства в Православие. Русские прихожане были немало смущены таким поведением. Им это казалось неправильным, некоторые даже начали осуждать эстонцев. А между тем эти прихожане жили в восемнадцати километрах от нашего храма. В любую погоду — дождь, снег, распутицу ли — люди на попутках, а чаще пешком добирались до церкви и с восьми утра начинали молиться. Поэтому я предложил тем, кто принялся осуждать столь частое причащение, обратить внимание сначала на то, как эти верующие готовятся к Причастию Святых Христовых Тайн, как вычитывают на коленях всё правило, с каким рвением это делают. И осуждающие вскоре поняли тех эстонцев. Даже смотреть на них стали едва ли не с восхищением. Здесь, мне кажется, важно отметить, что в моё время не было никаких осложнений между русской и эстонской частью клира и паствы. Не было ни антагонизма, ни ненависти.
Прихожане поначалу смущались тем, что их пастырь столь молод. Нужно было пройти ещё и через это испытание, доказать людям, что он имеет право именоваться отцом.