Или… ему все-таки стоило как-то объясниться? Что об этом говорила Тоня?.. Кажется, к такому меня не готовила даже она, и теперь я, ковыряя вилкой мигом ставший очень скучным салат, действительно не знала, что делать, чтобы не выглядеть странно или глупо. Случайные эмоции скользили по моему лицу: в отсутствие свидетелей я пыталась подобрать выражение, отражающее ситуацию, но не могла. Сделать вид, что все нормально? Но почему тогда мне так обидно, если происходящее в порядке вещей?
В конце концов, отложив вилку, я решительно встала из-за стола. И двинулась в ту сторону, куда продолжали периодически утекать другие посетители концерта. В светящейся цветной толпе я ощутила себя невидимкой: моя собственная рубашка все еще была скрыта толстовкой, и это почему-то успокаивало. Быть незаметной, не привлекать внимания… соблазнительная перспектива. Думаю, будь у меня мантия-невидимка, я бы с ней никогда не расставалась.
Коридор, ведущий в курилку, ответвлялся от танцевального зала и, как оказалось, огибал его сбоку. С одной стороны были двери без опознавательных знаков, с другой на некотором отдалении друг от друга двери в женский и мужской туалет. В конце коридора, укрытая шлейфом дыма, светилась дверь в курилку, откуда доносились развеселые женские и мужские голоса. Я остановилась. Может, ну его? Не хочу соваться в этот молочно-белый полог, порожденный десятками сигарет и очень плохо работающей вентиляцией. Вернусь в свою вип-зону, закажу стаканчик холодной минералки…
Нет, Наташа. Ты идешь выяснять, чем успела так обидеть своего симпатичного коллегу. Изображаешь участие, в случае необходимости – вину, после чего сводишь случившееся в шутку. Если оставить все, как есть, работать с ним в одном офисе станет невозможно. Я решительно поджала губы и уже почти шагнула в плывущее навстречу табачное облако, когда из-за дверей мужского туалета донесся знакомый голос.
- Я не могу, Сень… – обреченно произнес юрист. – Нет, я не могу больше, это точно она… она даже в той же гребаной толстовке, что и тогда, я уверен, что это была… - Свят ненадолго замолчал, видимо, выслушивая речь директора. – Нет, ты не понимаешь, это была она. Тогда, той дурацкой ночью, я убил ее…
Сердце гулко ударилось в ребра, в ушах зазвенело, но я продолжила прислушиваться, почти вжавшись в стену возле двери в мужской туалет. Мимо шли люди, занятые какими-то своими мыслями – а невидимая женщина в толстовке чувствовала себя частью стены и еле держалась на ногах, чтобы не сползти на пол.
– Сеня, это выше моих сил… да, выпил. Не помогло. Она сидит рядом, будто ничего не случилось, но мне сказали… - снова тишина. – Я знаю, знаю! Но я убил ее, она мне десять лет снилась, эта ее толстовка, кровь, слезы… я до сих пор за руль не могу сесть, Сеня!
В глазах потемнело, я сползла по стене. Убил меня? Так это… это он меня сбил тогда, десять лет назад? И Сеня был в курсе, но ничего не сказал мне? Но кто тогда был тот мужчина, которого я видела в окно?
– Послушай… - хрипло произнес юрист. – Я, наверное, уволюсь к чертям. Прости, я не могу больше …
Он замолчал. Я перестала дышать и зажмурилась, надеясь, что маскировка сработает, и он меня не заметит. Просто уйдет обратно в вип-зону, а тихонечко сбегу. Найду агента этих звездулек, подпишу бумаги и растворюсь в толпе, а в понедельник… не знаю, попрошу пересадить меня в другой кабинет. Все будет хорошо, ничего непоправимого не случится, ему просто нужно пройти мимо, сделав вид, что не заметил…
– Как много ты слышала? – над самым ухом. Я открыла глаза.
Он смотрел прямо на меня. Зеленые глаза на расстоянии нескольких сантиметров – так близко, что я чувствовала запах одеколона и виски, смешавшиеся с нотками табака. Его дыхание едва ощущалось на моем лице. Он смотрел на меня и молчал, чуть прищурившись, и рассеянный дымом свет потолочной лампы заставлял его глаза влажно блестеть. Или он плакал? Не знаю, ничего уже не знаю – информация еще не оформилась в моей голове, не отложилась, не хотела приниматься измученным сознанием. Что теперь будет?..