И слишком часто их взгляд возвращался к Татьяне.
— Вы — держите их, — сказал один, светловолосый, с отметиной на виске. — Земляночка. Это достойно.
— Мы держим друг друга, — ответила она. — И не «земляночка». Татьяна.
— Татьяна, — повторил он низко, как пробуя слово на вкус. — У нас принято дарить платок лидеру. На удачу. — Он протянул ткань цвета пыльной лаванды.
Белый оказался рядом так быстро, что это выглядело как фокус. Он взял платок двумя пальцами — вежливо, но без приглашения, коснулся ткани и вернул мужчине.
— У нас принято сначала спросить у Совета, — сказал он мягко. — А пока — благодарим за внимание.
— Конечно, — говорил тот, уже отступая. — Разумеется. У нас всё — с уважением.
— У нас тоже, — раздался с другой стороны голос Золотого, и тень от его плеч закрыла половину галереи.
Татьяна поймала взгляд Тёмного: у него в зрачках плясал огонь. Он не говорил, но его молчание шевелило воздух.
— Вы ревнуете, — сказала она, когда мужчины ушли.
— Я защищаю, — ответил Тёмный, и ни тени улыбки.
— Я говорю о другом, — она прищурилась. — Вы боитесь не за меня. Вы боитесь, что я выберу.
Он хотел возразить — и не стал. Поднял глаза, и в них, поверх жара, мелькнула честность:
— Да.
— У меня есть право выбирать, — сказала Татьяна спокойно. — Как и у любой из нас.
— Или — право быть выбранной, — тихо добавил Белый. — Это — не игра. И не про вежливость.
— Это — про «истинность», — кивнул Золотой. — И про цену.
— Прекрасно, — усмехнулась она. — Давайте договоримся о простом: пока у меня нет выбора — у меня есть работа. Вы — рядом, но не над. Согласны?
Трое переглянулись. Разные, а сейчас — как один.
— Согласны, — сказал Золотой.
— С условием, — добавил Тёмный. — Если кто-то ещё раз протянет тебе «дар» без спроса — я ему отрежу руку.
— Согласен, — сказал Белый неожиданно, глядя ей в глаза. — Но сначала мы предупредим.
— Сначала — предупредим, — согласилась она. — Потом — режьте, сколько считаете нужным. — И впервые за день рассмеялась. Нервно, но искренне.
Вечером дом изнутри стал похож на костёр: стены дали тёплый оттенок, потолок «открыл» звёзды купола, и прямо над залом загорелась россыпь огней — как если бы они сидели на траве, а не в доме. Женщины устали и стали мягче. Кто-то пел — тихо, полушёпотом, на землецком языке. Алла рассказывала анекдоты, спотыкаясь на словах, но ровняясь смехом. Лина кому-то заплетала волосы. Яна рисовала на стене пальцем — и тонкие линии, будто светлячки, складывались в кошку, которая перебирала лапами и смеялась изнутри мурлыканьем.
Татьяна стояла у окна. Океан дышал. Под куполом летали маленькие светляки — они появлялись только вечером, когда второе солнце уходило за горизонт. Она дотронулась до стекла — прохладного, гладкого — и подумала: «Может, это и есть дом. Может, у дома есть не адрес, а чувство».
— Не уходи в тишину одна, — сказал Белый за спиной. Он стоял на расстоянии ладони, но его присутствие ощущалось иначе — тихой полной нотой. — Тишина умеет шептать то, чего нет.
— А шум — закричать то, чего боишься, — ответила она. — Я найду середину.
— Я помогу, — сказал он.
— Мы все, — добавил Золотой, подходя справа; и Татьяна почувствовала, как воздух уплотнился — стало теплее, надёжнее. — Мы — твоя стена.
— И огонь, — сказал Тёмный. Он не стал подходить близко — опёрся плечом о колонну в метре. — Если надо — сожгу любую тень.
— Не надо, — мягко сказала Татьяна. — Я сама умею. Но знать, что вы рядом, — приятно. — Она помолчала. — Слишком приятно.
Белый вдохнул, как будто хотел что-то сказать — и передумал. Золотой кивнул своим каменным кивком, в котором было больше тепла, чем во всех словах дня. Тёмный усмехнулся краем губ.
— Спи, — сказал Белый. — Ночь длинная. Утро — будет.
— Утро — всегда бывает, — ответила она. — Даже если ночь длиннее, чем хочется.
Под куполом зажглась новая стая светляков, и на секунду показалось, что они сложились в знакомое слово. «Дом», — подумала Татьяна. И впервые за всё время позволила себе лечь, вытянуть ноги и закрыть глаза — не как в убежище, а как дома: повернув голову на бок, на привычную ладонь, с тихим выдохом.
За стенами дом дышал. Океан отвечал ему низкой песней. Где-то далеко в ночи — на чёрной высоте — тонко и сдержанно загорелся острый огонёк. Чужой корабль не улетел далеко. Он ждал.
«Ждите, — улыбнулась Татьяна самой себе. — У меня есть работа. И — я».