Стены, будто соглашаясь, пустили по поверхности мягкую волну света и дали запах — какой-то недозрелый, как яблоко, сорванное слишком рано. Неприязнь дома? Или предупреждение? Татьяна коснулась ладонью и тихо сказала: «спасибо». Волна успокоилась.
— Дом вас слышит, — сказал Элиан. — И он рад. Слишком тихо было до вас.
— Значит, будем шуметь, — кивнула Татьяна. — Но без хамства.
— Это не про тебя, — вмешался Рион. — Про тех, кто ночью на круги не ходи. — Он бросил взгляд в сторону Кромки.
Татьяна поймала намёк: чужой корабль, который «ждал», мог и не улетать. И тишина иногда пахнет не миром, а засадой.
Ближе к вечеру, по всем законам жанра, случилась мелкая беда — та, что проверяет нервную систему и чувство юмора.
Яна решила научить дом рисовать «как на Земле»: взяла чашу с густым зелёным напитком, похожим на кисель из травы, и махнула кистью над стеной, смеясь:
— Смотри, дом, это — абстракция. Это — дорогая картина. Это — на аукцион!
Дом понял слово «аукцион» слишком буквально и на всякий случай заблокировал все стены, пол и потолок: они загорелись холодным белым, убрали ниши, заморозили полки, спрятали кровати — и получили стерильную белую коробку.
— Я — гений, — прошептала Яна, застыла в позе богини расплаты и мёртвым голосом добавила: — Пожалуйста, спасите меня.
— Дом, — сказала Татьяна самым спокойным голосом, какой смогла достать из себя. — Команда была ошибочна. «Аукцион» — плохое слово. Мы — дом. Дом — дружба. Дом — уют. Дом — смех. Дом — вещи обратно.
Стены мигнули. Белый вернул свет. Полки, словно виновато, выползли из стен, как улитки из раковин. Кровати распустились простынями, как цветы. А под потолком вспыхнуло слово, которое дом, видимо, счёл ключевым: дом.
Женщины разразились смехом. Яна покраснела до ушей, но низко поклонилась:
— Простите. Больше не буду. А если буду, то шёпотом.
— Уже добавила в «публичные слова» запрещённый список, — сказала Татьяна. — И в него вошли «аукцион», «продажа», «оценка», «лот».
— И «ни одна из нас — товар», — добавила Лина.
— Это не слово, это закон, — сказал Рион, слышавший из коридора. — И да, Яна, абстракции — после ужина. Когда никто не стоит в штанах на одной ноге.
— Я всегда в штанах, — буркнула Яна.
— Это мы заметили, — отозвался Каэль, и впервые за день его голос был с усмешкой, не с огнём.
Татьяна поймала этот момент — облегчение, перемигивание, смешок. Он был ценней любого урока: смех и беда прошли рядом, но не слиплись.
Вечер принёс не только светлячков, но и запахи кухни — густые, пахучие, обволакивающие. Дом научился печь тонкие лепёшки с хрустом по краям, под которые женщины натёрли «сыроморь» — мягкую белую массу, тянущуюся тёплыми нитями, и посыпали зеленью. Рион принёс рыбу — и приготовил её так просто, что Татьяна подозревала магию: соль, трава, горячий камень. На камне рыба пела тонко и вкусно, и это пение соблазнило даже Олесю, которая весь день храбрилась, а вечером вдруг съела две порции и тихо сказала «пожалуйста ещё» — так, будто боялась разрушить новый мир словом.
Татьяна стояла у стойки и намазывала лепёшку, когда за спиной возник Элиан.
— Ты сегодня дважды гасила панику, — сказал он. — На Кромке и здесь. Ты устаёшь.
— Я привыкла, — отозвалась она. — Уставать и держать.
— Привычки — кандалы, — мягко сказал он и протянул ей чашу с прозрачным, почти ледяным напитком. — Это — не вино. Это — свет воды. Он снимает лишние мысли.
— А у меня все мысли — нужные, — усмехнулась Татьяна, но сделала глоток и признала: стало легче. Мысли не ушли — перестали кусаться.
— Спасибо, — сказала она и подняла глаза. Он был близко. Слишком близко для «совета», слишком правильно для «поддержки». Серебряная радужка его зрачков ловила свет, как зеркало воды.
Татьяна позволила себе роскошь — не отступить. Просто стоять и смотреть. Оценивать. Не объектом быть, а субъектом. Непривычно? Привычно. Ей вообще всегда было привычнее решать, чем ждать.
Справа появился Рион, как носитель тепла. Положил на тарелку ей большую, фактически неприлично большую порцию рыбы.
— Ты всё сегодня тянула, — сказал он. — Ешь.
— Вы заметно одинаковы, когда говорите «ешь», — ответила Татьяна, взяла вилку и, почувствовав висящий в воздухе вопрос, сама сказала: — Нет, я не выбираю сейчас. И да, я знаю, что вы — рядом.
— Ты имеешь право не выбирать, — неожиданно согласился Каэль, встав у колонны, как тень. — Но у тебя нет права падать.
— Это я знаю лучше вас, — бросила она и вдруг улыбнулась — самой себе, не им. — И у меня есть право смеяться. Прямо сейчас.