— Вот, — сухо сказал Каэль, возникнув как тень. — Нож — мой.
— Нож — общий, — поправила Татьяна. — А ты — выдаёшь урок.
Он подвинулся ближе — настолько близко, что воздух слишком нагрелся. Взял её ладонь — не крепко, но так, что нож в пальцах вдруг лег «как перо», как утром учил Элиан Нину.
— Не дави, — сказал Каэль. — Скользи.
— Я умею скользить, — отозвалась она. — Особенно по острым темам.
— Попробуй по этой, — он наклонился, дыхание коснулось её виска. — Вдоль волокна. Смотри.
Лезвие чуть «поцеловало» нить — и та не порвалась, а разделилась, как мягкая трава. Татьяна повторила — и почувствовала: правильно. Под пальцами было что-то вроде тихой музыки. Нож пел.
— Ага, — сказал Каэль. — Ты слышишь.
— Я слушаю, — уточнила она. — Как и ты. — И добавила, уже едва слышно: — Не жги.
— Не буду, — так же тихо ответил он. — Пока ты смеёшься.
С другого края стола появился Рион, положил на стол тяжёлую, тёплую плиту — «камень-дышатель». На него удобно было ставить горячее, но сейчас он предложил его как пресс — чтобы уже сплетённые части ложились ровнее.
— Тяжёлое — держит форму, — сказал он. — Ты можешь положить сюда, если устала держать.
— Я не люблю класть, — возразила Татьяна. — Но иногда это… приятно. — Она аккуратно сдвинула часть узора под камень. — На минуту.
— На две, — поправил Рион, и где-то за спиной, как тень, усмехнулся Каэль: «на три».
Элиан не спорил. Он принёс тонкие каменные «иглы», которыми удобно было подцеплять нити, не рвя их, и просто молча положил рядом. Татьяна глазами сказала «спасибо» — он теми же глазами ответил «пожалуйста». Простая торговля взглядами.
— Я ревную, — неожиданно сказал Каэль, не отрываясь от узора. — К ножам, к воде, к воздуху, к этим нитям. Ко всему, что ты держишь, кроме нас.
— Это мимо, — ответила Татьяна. — Я держу вас тоже. Просто руки не на всех сразу хватает.
— Хватает, — влезла Алла, не поднимая головы. — Я наблюдаю. Спокойно, эстетично.
— Будь эстетична тихо, — попросила Лина.
— Тихо — это не ко мне, — призналась Алла. — Но буду стараться.
После ремесла — смех по расписанию. Он случился сам, когда Яна попыталась «слепить» из волокон кошку, и кошка вышла как жираф. Дом назвал это «экспериментальной флорой» и предложил горшок. Алла учила нити «держать настроение», и они в ответ завились в завитушку в форме вопросительного знака.
— У вас тут магия без магии, — сказала Олеся. — Я ещё вчера не верила.
— Это не магия, — возразил Элиан. — Это привычка мира отвечать вместо сопротивляться.
— Мир вежливый, — фыркнула Олеся. — Вежливость — самый хитрый обман. Вчера Татьяна так сказала.
— И вчера это было про чужих, — вступилась Татьяна. — А здесь — про свой дом.
Смех стих сам. На миг стало тихо, как в церкви, куда заходишь «подышать тишиной». У Татьяны вспыхнула память — не резкая, просто яркая: Земля, осень, автобусный дождь на окне, кухня, где дочь шепчет стихи, и её собственное «держи, держи, держи». Она моргнула, оставив память там, где ей место: в кармане души.
— Тань… — окликнула Лина мягко, — ты где?
— Домой, — отозвалась Татьяна. — Здесь. Всё хорошо.
Вечером — круг у галереи. Купол горел мягким, как лампа у изголовья, светом. Океан рассказывал длинные истории — те, где герои, как вода, не устают возвращаться. Женщины расселись по ступеням, кто-то на пол — ближе к тёплому камню, кто-то на лавки — ближе к воздуху.
— У нас сегодня новая практика, — объявила Татьяна. — Танец. Без акробатики. Без «прижмись». Сначала — с собой, потом — с домом, потом — если захочется — с кем-то из… — она повела рукой в сторону троицы, — сопровождающих.
— Я всегда хотела танцевать с камнем, — задумчиво сказала Олеся. — Он не наступает на ноги.
— Он и не ведёт, — заметила Полина.
— Значит, я буду, — кивнула Олеся. — В первый раз — можно.
Музыка появилась неоткуда: струны деревьев у кромки, вода у перил, воздух под куполом. Дом подмешал тёплый бас — как дыхание.
Татьяна закрыла глаза. Сначала танцевала одна — едва-едва, так, что движения больше чувствовались, чем виделись: плечи, шея, запястья. Тело вспоминало, что оно не только «держит», но и «живет». Потом подошёл Рион — не близко. Просто встал напротив, подал руку. Тёплые пальцы. Надёжные.
— Разрешишь? — спросил он.
— На один круг, — сказала она. — Без давления.
Он не давил. Он слушал. И от этого танца в груди стало легче: как будто ей дали подложку — мягкую, нескользкую. Она не ступила ни разу «не туда». «С тобой легко», — подумала она и увидела в его взгляде: «с тобой — тоже».