— Садись, конечно, — кивнула Татьяна.
Сквозь шум её собственного крови она услышала: где-то по корпусу шла вибрация — короткий, рваный ритм. Маневровые. Они отстыковываются, поняла она, хотя никогда прежде не летала. Инстинкт? Или мозг судорожно пытается собирать картину мира из обрывков фильмов и логики.
Белый подошёл ближе. В руках — свёртки из тонкой ткани, похожей на шёлк, но плотнее. Он молча опустил их на лавку.
— Сменные накидки, — коротко сказал он. Голос — чистый, без хрипоты, как колокольчик, но мягкий. — Ваши… — взгляд на прозрачные комбинезоны — задержался на долю секунды, и он отвёл глаза. — Это — удобнее.
Ткань оказалась тёплой, лёгкой, пахла чем-то лесным — не духи, а натуральный едва ощутимый аромат. Цвет — мягкий графит с зеленоватым отливом, как сырая кора. Женщины тянулись, укутывались, кто-то впервые за всё время дёрнул уголком губ — благодарность без слов. В помещении стало тише.
— Имена, — сказала Татьяна, когда движение улеглось. — По кругу. Назовёшь имя и одну вещь с Земли, которую ты держишь в голове — запах, слово, лицо. Нам это нужно.
— Зачем? — спросила Алла, уже тише.
— Чтобы мы были вместе не только телом, — ответила она. — Чтобы помнить, кто мы.
Молчание. Потом кто-то вздохнул.
— Нина, — едва слышно. — Запах горячего хлеба из пекарни у метро. Он всегда был по утрам. Я туда шла, даже если не голодная.
— Лина, — уверенно. — Голоса моих мальчишек. Они всегда спорили, кто будет выносить мусор.
— Олеся, — глухо. — Мамин платок с васильками. Я его носила у сердца, когда было тяжело.
— Яна, — высокий голос, нервный смех. — Кошка. Пушистая. Каждое утро ложилась на клавиатуру и мешала работать. Я ругалась, а она мурлыкала ещё громче.
— Алла, — коротко, но уже без бравады. — Шум качелей на детской площадке. Поздно вечером. Там никого нет, а цепи звенят на ветру.
Круг пошёл, как ручей, протаптывающий себе русло. И с каждым именем напряжение отпускало, голоса становились ниже, дыхание — глубже. Татьяна слушала и чувствовала, как память самой раскрывает старые шкатулки.
«Тёплая блестящая шкурка новогоднего мандарина. Запах ладана в маленькой полутёмной церквушке, куда я заходила не верить — дышать тишиной. Дочкин смех в семь лет. Горячая кружка чая зимой у окна. Снег, падающий на чёрные ветки. Бабушкины руки, пахнущие хлебом и берёзовым веником».
— Татьяна, — сказала она, когда круг дошёл. — Стук дождя по подоконнику ночью. И свет в кухне, когда я просыпалась и понимала — я дома.
«А теперь — новый дом. Или не дом? Не смей плакать», — приказала себе.
— Вы слишком спокойны, — рядом возник тёмный; он произнёс это не обвиняюще — как факт, который не помещается в его картину мира. — У большинства в такой ситуации… — он поискал слово, — распад.
— Мне страшно, — честно сказала она. — Но страх — как собака: если чуяет слабость, бросится в горло. У меня нет права пахнуть слабостью. Они смотрят на меня. — Она кивнула на женщин.
Тёмный всмотрелся в неё. В его глазах действительно теплилось пламя — не метафора: в тёмной радужке будто горели крошечные искры. «Что вы за раса?..» — мелькнуло.
— Как зовут вас? — спросила она уже у белого, который раздавал последнюю накидку.
— Позже, — вмешался золотой. Он стоял рядом, как стена: широкие плечи, волосы, собранные в высокий хвост, и взгляд, от которого расслаблялись мышцы — потому что в этом взгляде была сила. — Сейчас — отдых. Потом — разговоры.
— Нет, — ответила Татьяна, ощутив, как внутри поднимается упрямая волна. — Сначала — базовая информация. Мы не груз, не дичь и не товар. Мы — люди. И нам нужно знать: куда мы летим, кто вы и кто те, кто нас продавал.
Алла пискнула, вроде как в поддержку; кто-то шепнул «молодец». В уголках рта у золотого дрогнула тень улыбки.
— Хорошо, — кивнул он. — Кратко. Мы — три из Страж-колена. — Он бросил короткий взгляд на белого и тёмного, и те едва заметно повели плечами, как бы подтверждая. — Наш Свод запрещает торговлю разумными. Мы перехватываем и уничтожаем такие узлы. Этот аукцион давно был целью. Женщины… — он коротко качнул головой, — из разных миров. Много земных, да. Вы летите к промежуточному убежищу. Потом — на Ксантару.
— Их мир, — тихо сказал белый, и Татьяна в первый раз услышала в его голосе не сталь, а музыку. — Там — воздух, который пахнет сосной и морем. И солнца два: одно — мягкое, зелёное.
— Мы не сдаём вас никому, — добавил тёмный, как будто счёл нужным расставить акценты. — Сначала — восстановление. Потом — выбор. Ваш, не наш.