— Нам лучше уйти отсюда, — шепотом выдохнула я. — Не стоило вовсе приходить.
— Ты сама все утро говорила лишь о том, как хочешь избавиться от нее, — так же шепотом возразил нахмурившийся Йон. — Не глупи, маленькая омега, мы пришли сюда за помощью.
— Я просто хочу уйти, — продолжала упорствовать я, злясь на саму себя из-за того, что не могу сформулировать ни одного внятного довода и просто канючу как ребенок. Думать было трудно — почти так же, как тогда в кафе, но только сейчас на меня воздействовали не феромоны священника, а сама атмосфера этого места. В молитвенном зале плохо пахло — это был запах застарелого пота, свечного воска и сырой штукатурки. Внезапно одухотворенные лица на фресках стали казаться мне серыми и раздувшимися, как у мертвецов, и к горлу подкатила дурнота.
На секунду мне показалось, что он колеблется — что почти готов меня послушать. Но потом священник, словно тоже почувствовав, что добыча ускользает, подошел ближе и ободряюще положил ладонь ему на плечо. Несмотря на то, что Йон был выше меня, альфа в белом сейчас возвышался над нами обоими — такой же монументальный, холодный и давящий своим авторитетом, как все их храмы.
— Я буду рядом, не волнуйтесь, — произнес он и улыбнулся все с той же внушающей ужас нежностью, от которой мне хотелось свернуться в комочек, уткнуться лицом в колени и скулить, как щенок.
Йону же это, напротив, прибавило уверенности, и он буквально втащил меня в черный круг на полу, после чего решительно переплелся со мной пальцами, сцепляя нашу метку воедино.
Не знаю, чего они оба ждали, но, конечно, ничего не произошло. Даже если со своей стороны мой партнер и готов был искренне открыться навстречу божественному провидению, я лично не ощущала в себе ни капли такого желания, а потому метка на моей руке осталась холодной и безжизненной и никакого чуда не произошло.
— В прошлый раз мы провели ночь вместе, — поспешно произнес Йон, увидев, как помрачнело и наполнилось недоверием лицо отца Евгения. — Прежде чем она приняла завершенный вид.
— Вот как, — почти с облегчением выдохнул тот. — Это многое объясняет. Прошу простить мое невежество, я никогда не работал с… живыми носителями метки истинной связи. Только читал о них. И мои знания до сего дня оставались исключительно теоретическими. — Он потер между собой свои сухие ладони, словно бы усилием воли заставив себя немного выдохнуть и расслабиться. — В таком случае, вероятно, следует повторить процесс? Мне вас оставить?
От того, каким будничным тоном это было произнесено, меня покоробило. Не стоило сомневаться, что сейчас он имел в виду именно то, о чем я подумала. Решив, что для активации метки нам с Йоном необходимо заняться сексом, священник без всякого смущения или уместной тактичности предлагал ему сделать все прямо тут, чтобы они могли спокойно продолжить свои духовные и философские изыскания. Мое возмущение даже перекрыло собой сдавившую мне грудь тревогу, и я почувствовала, как мой язык наконец-то снова обрел свободу и подвижность.
— Я вам что, племенная кобыла, чтобы со мной так обращаться? — негромко, но отчетливо процедила я, не пытаясь контролировать досаду в голосе.
— Дитя мое, никто не хотел тебя оскорбить, — своим елейным голосом тут же возразил священник, словно только вспомнив, что я тоже нахожусь с ними в одной комнате. — Ваша связь очевидна, и все, что происходит между вами двумя, естественно в высшей мере. Нам просто необходимо ускорить процесс, если мы хотим во всем разобраться.
— Но не таким же образом! — Я выдернула у Йона свою руку и попятилась, не понимая, почему тот меня не поддерживает. Почему не скажет этому естествоиспытателю в рясе, что между нами той ночью ничего не было и что тот может засунуть свой снисходительный тон себе в задницу.
— Ты же сама хотела во всем разобраться, — напомнил мой спутник.
Я не верила своим ушам. Его лицо вдруг сделалось совершенно непроницаемым, и я не могла понять, шутит он, издевается надо мной или говорит вполне серьезно. Я вдруг почувствовала себя загнанной в угол. Оба альфы сейчас смотрели на меня так, словно я устраивала сцену из-за какой-то ерунды. А, может, что даже хуже, они оба действительно не видели в этом ничего такого. В конце концов, омеги же были созданы для того, чтобы их трахать, верно? И мой отказ от соития со своим «суженым» был все равно что отказ самолета летать, а паровоза — становиться на рельсы.