А для нас — возможностью скрыть свои лица от того, кто мог бы искать их в толпе.
— Твои волосы, — недовольно покачал головой Йон, когда я надела маску.
— Что с ними? — подняла брови я.
— Они слишком яркие. Слишком заметные. Нужно убрать их. Погоди.
Купив в том же самом автомате резинку для волос, он очень деловито принялся убирать мои волосы в пучок, скручивая и обматывая их вокруг основания хвоста, пока я, прижимая свою сумку к груди, смотрела на него большими вытаращенными и ничего не понимающими глазами. Всякий раз, когда он подходил так близко и его запах наполнял мои легкие, я не могла противиться искушению поддаться ему. Поверить во все, что он скажет, последовать за ним всюду, куда попросит, и отдать ему все, чего он пожелает. Рядом с ним мое естество омеги давало о себе знать так сильно и настойчиво, что почти полностью затмевало мой разум. И если раньше мне это не нравилось потому, что ущемляло мою свободу личности и чувство собственного достоинства, то сейчас я вдруг подумала о том, что, поддаваясь этому настойчивому сладкому шепотку внутри себя, взывающему к покорности и пассивности, я становлюсь скорее обузой, чем помощью для Йона. А ему нужна была помощь, что бы он тут из себя ни строил.
— Все нормально. — Я отстранила его руки, сама закончив с неумело стянутым пучком. — Было бы легче просто спрятать их под шапку.
Его губы внезапно округлились буквой «О», и мне это совсем не понравилось.
— Мы забыли твою куртку, — проговорил он.
— Нестрашно, тут не так уж холодно, — пожала плечами я, поняв, что до сего момента даже не осознавала, что нахожусь на улице в одном свитере.
— Это адреналин, — качнул головой он. — Потом станет хуже. У тебя есть что-нибудь теплое с собой?
Я не успела даже подумать об этом, как он отобрал у меня сумку и начал там рыться, кажется, досадуя на самого себя, что не обратил на это внимание раньше. Среди нижнего белья, каких-то непонятных штанов и невесть каким образом затесавшегося во все это дело летнего платья обнаружилась оранжевая толстовка, подаренная мне Джен на прошлый Новый год. У нее были симпатичные лисьи уши на капюшоне и бахрома на рукавах. Она была не слишком теплой, но в сочетании со свитером могла все же дать какой-то эффект.
— Надевай. — Он сунул мне ее в руки, и я не стала спорить.
— Как ты? — тихо спросила я, натянув ушастый капюшон ниже на глаза.
— Что? — непонимающе переспросил он.
— Йон, я спросила, как ты? — повторила я, ощутив немного неуместное желание погладить его по щеке. — Ты так… заботишься обо мне, и мне неловко, что я не могу ответить тебе тем же.
— У нас сейчас нет на это времени, — поморщился он, но я была почти уверена, что увидела смущение в его больших черных глазах. Это мне даже понравилось. — Идем.
С каждым разом мне становилось все проще слушаться его, и я все охотнее сжимала его руку, когда он ее мне протягивал. Умом я понимала, что желание доверять ему проистекает из инстинктов и навязано меткой и ее влиянием, но мне хотелось верить, что я контролирую ситуацию и что у меня все равно нет другого выхода. Впрочем, стоило признать, что, учитывая всю ненормальность ситуации в целом и тот факт, что я только что стала преступницей, сбежав из-под надзора Церкви, мне стоило ощущать себя ну хотя бы самую малость более напуганной, взволнованной или растерянной. Вся моя жизнь трещала по швам, а мне было словно бы все равно. Может, дело было в том, что я пока просто не осознала всего произошедшего и мое сознание все еще находилось в стадии отрицания. А, может, я была не против обменять все, что у меня было до этого дня, на ощущение чужой теплой руки, сжимающей мою. На эти большие черные глаза и мальчишескую улыбку. На переполняющее меня чувство жизни здесь и сейчас, как будто все, что было до этого, это лишь бесконечно длинный зал ожидания, наполненный случайными попутчиками, у которых бы все равно никогда не получилось коснуться моей души по-настоящему.