Медвежонок говорил, что со временем станет легче. Он по-прежнему оставался единственным, с кем я могла пообщаться по душам, не опасаясь, что позже мои слова будут жадно обсуждать на кухне или во время перекура на заднем дворе. Парнишка взял за моду приходить ко мне каждое утро, заваливаясь в постель и обнимая меня через одеяло. И если сперва меня это немного смущало, то потом я настолько привыкла, что стала даже ждать его появления и не начинала свой день без него.
На нем никогда не было чужих запахов. Даже запахов других омег, с которыми он, казалось бы, делил и стол, и кров, и ванные комнаты. Нет, Медвежонок всегда источал только собственный аромат — солнечного луга, усеянного цветущими одуванчиками. Я думаю, в этом была еще одна его особенность, помимо всех прочих. Он был странноватым, немного не от мира сего, но очень добрым и даже по-своему мудрым. Он прекрасно понимал мое состояние и как будто даже больше того — знал то, о чем я никому не говорила и в чем не решалась признаться вслух. Его голубые глаза внимательно и зорко следили за мной, но при этом с его очаровательного личика не сходила рассеянная добродушная улыбка, которая могла ввести в заблуждение того, кто легко покупался на его красивую мордашку и нежное тело.
У Медвежонка тоже были свои клиенты. Такие же особенные, как и он сам, ведь их желания были несколько иного характера, нежели у остальных посетителей. И, честно говоря, я могла их понять.
Они приходили не за его телом, а за его запахом.
Об этом мне рассказала Поппи, когда на четвертый день моего пребывания в Доме мы вместе с ней готовили завтрак на всех. Чтобы прокормить всех местных обитателей, нужно было доверху наполнить две больших кастрюли, в одной из которых она широкими резкими движениями намешивала жидкую овсяную кашу, а в другой варились яйца и вперемешку с ними дешевые сосиски, за пару минут разбухающие до размеров каких-то инопланетных монстров.
— Он раздевается и позволяет им трогать и нюхать себя, где им вздумается. Большинство альф не выносит гендерно нечистых, но находятся те, кого подобное привлекает. Его запах это… нечто невероятное, правда?
Она улыбается, качая головой, и я мысленно соглашаюсь с ней. Из всех девочек Ории Поппи относится ко мне наиболее благожелательно, и потому меня радует, когда я попадаю на дежурство вместе с ней.
Как Йон и предупреждал, мне пришлось отрабатывать свое проживание в Доме и возможность пользоваться его благами — пусть даже те ограничивались ведром горячей воды и каким-никаким, но все же трехразовым питанием. Поэтому я помогала по хозяйству: с готовкой, мытьем посуды, сортировкой мусора, стиркой и подобными бытовыми заботами. Тяжелая работа меня не смущала, более того — она помогала отвлечься и выбросить из головы все лишнее. Например, мысли о Джен и о том, как она, должно быть, переживает за меня. Или о том, что после той нашей первой ночи Йон больше не заходил в мою комнату. Он держался на почтительном расстоянии, и лишь, когда зуд его метки становился совсем невыносимым, подходил и стоял рядом, вдыхая мой запах нервно раздувающимися ноздрями. В эти моменты мы не касались друг друга, словно в бессмысленной и неловкой попытке сделать вид, что нам обоим этого не хочется, и каждый раз меня так и тянуло задать дурацкий вопрос о том, как поживает Никки и их ребенок. Но я молчала, осознавая, что все это глупо, неуместно и по-детски. Поэтому максимум, о чем я разрешала себе его спросить, это о том, есть ли вести от его отца по поводу метки и того, как разорвать нашу связь. Вестей за эти дни так и не было, но, по словам Йона, еще было рано терять надежду, потому что вопрос был очень деликатный и выяснять его нужно осторожно, не привлекая к себе лишнего внимания. Особенно учитывая тот факт, что церковники почти наверняка нас разыскивают.
По утрам я всегда с замиранием сердца слушала новости по маленькому радиоприемнику, что стоял на верхней полке в кухне Дома. Там иногда передавали свежие сводки по делу об убийстве в бывшем складском квартале. Подозреваемых, по словам ведущих, было двое, однако по имевшимся записям на камерах их опознать не удалось, а показания свидетелей разнились. Джен была права — моя слишком умная подруга обычно всегда оказывалась права, — из-за того, что я вовремя не дала о себе знать, меня записали в сообщницы. Мой запах был на месте преступления, и, вероятно, гончие, что работали там в тот день, явись я теперь в участок, смогли бы мгновенно меня опознать. И любые попытки выгородить себя в таком случае явно были бы бесполезны.