— Ты никогда не допускала, что мы… такие, как мы… альфы и омеги — что мы можем просто любить друг друга? — уточнил Йон, еще немного помолчав.
— А что вообще такое любовь? — вопросом на вопрос ответила я, с волнением ощущая, что мы ступили на зыбкую почву. — Мы нуждаемся друг в друге биологически, и это все усложняет. Даже Церковь несет в массы идею о том, что мы должны быть вместе в первую очередь ради секса. Точнее ради его последствий в виде детенышей. Есть ли во всем этом место любви? Построенной не на созависимости, а на чем-то большем?
— А ты как думаешь? — Я вдруг ощутила его теплые пальцы на своей щеке, и у меня перехватило дыхание. От метки по руке раскатилось приятное покалывающее тепло, и я почувствовала, как у меня от волнения напряглись мышцы пресса. Может быть, именно это обычно подразумевается под «бабочками» во всяких мелодрамах?
— Я не знаю, — срывающимся на шепот голосом отозвалась я, перехватив его руку и сжав в своей. — Я… хочу верить, что есть что-то еще. Что мы способны на что-то еще…
Все мое естество молило его о поцелуе. Умом я отчасти понимала, что это будет лишним — после всего, что было, наши тела вряд ли пережили еще и всплеск гормонов такого рода. Нужно было дать им время восстановиться, прежде чем пускаться в новый забег.
— Спокойной ночи, маленькая омега.
Притянув мою голову к себе, он коснулся губами моего лба, словно я была его младшей сестрой или вроде того. Потом с блаженным вздохом снова обнял, прижав крепче к себе, и я ощутила себя чем-то вроде любимой мягкой игрушки, помогающей уснуть. Впрочем, чего скрывать, он тоже был для меня такой «мягкой игрушкой», а потому я с готовностью обняла его в ответ и уткнулась носом в его плечо, вдыхая уже ставший таким привычным и знакомым запах сосновой смолы и дыма.
— Спокойной ночи, Йон, — тихо выдохнула я, и, хотя я никак не могла этого увидеть или услышать, мне показалось, что он улыбнулся.
Ночью меня мучили кошмары. Яркие и реалистичные — такие, которые вспоминаешь впоследствии и не уверен до конца, случилось ли это во сне или наяву. Но проснувшись с бешено колотящимся сердцем и вспотевшими ладонями, я толком не могла вспомнить, о чем был сон. Словно кто-то задернул его кроваво-черным покрывалом в тот самый момент, когда я открыла глаза. Йона со мной уже не было, и я могла только догадываться, сколько сейчас времени.
Удивительно, но чувствовала я себя довольно сносно. Слабость все еще отзывалась где-то внутри, но я вполне могла и сесть, и встать самостоятельно. А сделав несколько шагов по нагретым солнцем половицам, я вдруг ощутила легкую неловкость из-за той драмы, что разыгралась вчера по моей вине. Я вовсе не собиралась тут изображать умирающего лебедя, но все случилось так быстро и просто наложилось одно на другое.
— Он ушел, — услышала я голос Медвежонка, который, оказывается, сидел на узком подоконнике, свесив одну босую ногу вниз. Сейчас, в свете блеклого ноябрьского солнца, со своими светлыми кудряшками и ангелоподобным личиком он напомнил мне персонажа одной детской книги, который жил на собственной маленькой планете и ухаживал за капризным и своенравным цветком.
— Я знаю, — кивнула я, подходя к нему. — Как Сузи?
— Ей очень больно, — меланхолично отозвался тот. — Как и всегда. — Но прежде, чем я успела что-то на это ответить, он просветлел, улыбнулся и добавил: — С ней все будет хорошо, сестренка Хана. Старшая сестра вызвала для нее врача, и тот поправит ей лицо. Чтобы оно не было такое страшно побитое.
Страшно побитое лицо. Что-то всколыхнулось в моем сознании — словно бы затихающий отзвук неразрешенного аккорда. Но как я ни старалась, мне не удалось ухватить эту юркую мысль за хвост.
— У вас часто такое бывает? — вместо этого тихо спросила я.
— Бывает, — неопределенно ответил парнишка. — Они приходят сюда за удовольствием, но приносят с собой злость. Альфы переполнены злостью, потому что им постоянно нужно доказывать друг другу и самим себе, что они достойны чего-то. Что они не хуже других. Что они не сопливые слюнявые щенята, а взрослые брутальные хищники.
Что-то зацепило меня в последней его фразе, заставив внимательнее вглядеться в его лицо — внешне оно казалось расслабленным, но в его глубине бродили тени. Словно эти слова не были просто взяты с потолка, а прозвучали эхом в его памяти — эхом давнишних и не самых приятных воспоминаний. Я ведь совсем ничего не знала об этом парнишке, даже его настоящего имени. Иногда он делал вид, что и сам ничего не помнит до того, как оказался здесь, среди девочек Ории, но вот в такие моменты мне казалось, что Медвежонок совсем не так прост и наивен, как хочет казаться. У него хорошо получалось усыплять чужую бдительность. И дело было не только в его особенном запахе, который действовал наподобие легкого наркотика, принося чувство спокойствия, радости и умиротворения, но и в том, как он себя вел, что говорил, а что держал в секрете. Я никогда не считала себя особенно проницательной, и все же мне казалось, что омега что-то скрывает. Прячет это, как заправский фокусник в потайном отделении своей шляпы, отвлекая нас магниевыми вспышками и цветными платками в рукаве.