Всё складывалось в стратегию, которую Стасевич и Вадим обозначили как ''изматывание и рассечение''. Орды зомби должны были ударить первыми, прыгуны распылить силы врага на десятки направлений, а омеги и техника завершить разгром, добив уцелевших и закрепившись на новых позициях. Единству придется на ходу учиться воевать тем, что имеется.
Глава 31.1. Блицкриг
Ночь укрыла Ленинградскую область холодным туманом. Лесные массивы и заброшенные поля, где ещё летом паслись редкие стада коров, теперь шевелились тысячами шагов. Омеги и развитые вели вперёд толпы зомби, глуша их бессмысленные стоны, направляя поток туда, где линии обороны врага были тоньше.
Шли не по КАДу, его контролировали дроны и посты Основателей. Вместо этого колонны рассредоточились, двигались лесами, вдоль заболоченных низин, через заросшие поляны. Ночью шли, днём затаивались в погребах, подвалах на территории брошенных деревень, укрывались в складских ангарах.
Вадим понимал, противостояние с Основателями — не война индустриальных гигантов. Здесь каждый километр требовал хитрости и выносливости. У врага не бездонные склады, горючее, боеприпасы, запчасти — всё это кончалось также, как у людей Единства. И если им удастся подтянуть массы заражённых через дебри, минуя дороги, можно будет обрушить их внезапным ударом на одну ключевую точку.
Этой точкой был Большой Петергофский дворец. Когда-то символ имперской роскоши, теперь — оперативная база Основателей. Здесь они развернули штаб, узлы связи для координации действий на восточном направлении. Захватить его означало не только нарушить планы на Петербург, но и разорвать логистику на куски.
Параллельно Настя вела другую, не менее важную игру. Стаи ульевых птиц, словно рой летучих мышей, устремились к АЭС. Их задачей было простое и смертельное ремесло: забиться в двигатели вертолётов и конвертопланов, стоявших внутри периметра станции. Одной особи хватало, чтобы вывести турбину из строя, а десяток мог гарантировать катастрофу прямо при взлёте. Даже если падения удастся избежать, ремонт в условиях постапокалипсиса означал недели, а то и месяцы простоя.
Но вскоре вскрылась новая угроза. Биотелепатия, их главное средство связи и координации, давала сбои. Сигналы приходили искажёнными, иногда вовсе не доходили. Основатели задействовали РЭБ с адаптивной сменой частот, которые использовали инфицированные. Радиус действия таких глушилок был ограничен, но в определённых зонах рой терял сплоченность, становился медлительнее, хуже реагировал на приказы. Не критично, но достаточно неприятно, чтобы оборона врага получила шанс удержаться дольше обычного.
Вадим, получая через отрывочные импульсы обстановку с разных направлений, лишь сильнее сжимал зубы.
— Значит, они научились слушать нас. Ладно… посмотрим, кто кого переглушит.
Настя сидела на ветке вековой ели, держа ладонь у виска. Сотни крошечных сигналов тянулись к ней, и каждая птица в стае видела её глазами, чувствовала её намерения. Волны биодронов уходили над лесами, устремляясь к массиву Ленинградской АЭС, там, где взлётные площадки теперь кишели техникой врага.
Первые минуты всё шло идеально. Стаи просачивались сквозь ночь, бесшумные, словно привидения. Они пикировали на ряды собиравшихся взлетать вертолётов и конвертопланов, обрушиваясь в турбины, превращаясь в клочья серой плоти и кровавый туман. Двигатели взвыли, металл заскрежетал — два Ми-8 и один конвертоплан остались на земле, их двигатели были из строя. Один вертолёт даже вспыхнул, когда три особи одновременно влетели в оба воздухозаборника.
Настя на мгновение ощутила эйфорию, враг терял своё преимущество в воздухе. Но через минуту со стороны АЭС ударила невидимая волна. В воздухе над стаями разом повисло напряжение, словно сама атмосфера сгустилась. Птицы запищали в её сознании, их ощущения захлестнуло жаром и болью. Рудиментарные перья, доставшиеся от предков, и серая кожа дымились, обугливались, плавились перепончатые крылья. Несколько десятков особей рухнули вниз горящими комками мяса.
— Микроволновая пушка? — пробормотала Настя, чувствуя, как сотни сигналов оборвались в её голове, оставив жгучую пустоту. Влившаяся в роевое сознание память Нижинского содержала сведения о подобной установке на территории станции.
Эффект был ужасающим: воздух дрожал, словно марево над асфальтом в жару. Любое биологическое тело, попавшее в зону действия, за считанные секунды перегревалось изнутри, кровь вскипала, белки сворачивались, органы выходили из строя. Птицы, столь уязвимые своим малым размером, сгорали, словно мотыльки у костра.