Ли попытался улыбнуться, болезненно, криво.
— Я… сам видел… в культуре фибробластов. Сначала ускорение деления… потом деградация… память у клеток исчезает. Они забывают, кем были. Так и я…
Доктор Чжоу снова склонился над ним:
— Ли, вы должны сказать нам все, что знаете. Это критически важно. Можно ли остановить репликацию? Есть ли ингибиторы?
— Ингибиторы… нет. Только… блокада экспрессии промоторов. Но они… меняются. Самоадаптация… каждый цикл… новый вариант, — Ли закрыл глаза, его дыхание участилось. — Вы вряд ли сможете… создать вакцину. Слишком древний… слишком гибкий. Он… пожирает время.
Доктор Ван быстро что-то записывала, пытаясь ухватить последние крохи рациональной речи пациента.
— Ли, еще вопрос. Путь передачи? Только аэрозоль?
— Аэрозоль… кровь… кожа… даже через слизь. Устойчив… к ультрафиолету… к перекиси, спирту… — его речь начала обрываться. — Белковая оболочка… кристаллы отражают…
Сердечный монитор запищал быстрее. Ли захрипел, взгляд его стал стеклянным, сознание растворялось. В последнем проблеске он прошептал:
— Он не вирус… он… сама эволюция.
После этого он впал в бред, уже не различая ни слов, ни лиц.
Тело Ли постепенно сдавалось. После последней вспышки речи он провалился в кому, хотя его организм продолжал бороться, будто сам Хронофаг не позволял прекратить процесс. Мониторы фиксировали череду парадоксальных показателей: ускоренный метаболизм соседствовал с падением сатурации, гипергликемия с истощением запасов гликогена.
Через сутки начались видимые морфологические изменения. На груди и плечах вздулись мясистые опухоли — неопластические массы, возникшие из-за неконтролируемой пролиферации клеток. Пальцы на руках начали вытягиваться, суставы деформировались, ногти превратились в утолщенные ороговевшие когти. В челюсти выросли дополнительные зубы — два удлиненных клыка, пробивших десны с внутренней стороны.
— Это классическая гиперплазия с элементами онкогенной мутации, — комментировала доктор Ван, не отрываясь от монитора. — Но скорость… она невозможна для человеческой биологии. Каждая клетка получает новые инструкции каждые несколько часов.
Доктор Чжоу молча фиксировал показатели: креатинин зашкаливал, печеночные ферменты росли экспоненциально, надпочечники выбрасывали гормоны в количествах, несовместимых с жизнью. Организм Ли пожирал сам себя, чтобы поддерживать энергетические затраты трансформации.
— Это полиорганная недостаточность, — констатировал он. — Сердце не выдержит. Ему осталось недолго.
К утру Ли Цзяньцзе умер. Сердечный монитор издал ровный сигнал, тело его лежало искореженным, наполовину человеческим, наполовину чудовищным — не завершенным экспериментом древнего вируса.
Но Хронофаг не умер вместе с ним. Уже в первые дни после его госпитализации в городе стали появляться странные случаи. Сначала их приняли за пневмонию неясной этиологии: резкая лихорадка, кашель, потеря сознания. Но врачи быстро поняли: инкубационный период сократился до восьми-двадцати часов
Часть инфицированных впадала в кому и погибала в течение двух суток от истощения и полиорганной недостаточности, их тела демонстрировали такие же хаотичные мутации: опухоли, деформации, избыточные зубы, гипертрофию костей. Но другая часть вела себя иначе.
У некоторых поражение лобных долей мозга приводило к утрате высших когнитивных функций: исчезало мышление, логика, самоконтроль. Вместо этого пробуждалась первобытная агрессия. Пациенты, вырвавшись из карантина, бросались на медперсонал и случайных прохожих. Их поведение подчинялось простейшему инстинкту: искать и поглощать белок.
— Это каннибализм как метаболическая адаптация, — объясняла доктор Ван на экстренном совещании. — Вирус заставляет искать наиболее доступный источник аминокислот. А что ближе по составу к человеку, чем другой человек?
Городская система здравоохранения трещала под натиском первых вспышек. Одни районы сообщали о массовых госпитализациях с высокой смертностью, другие о нападениях обезумевших зараженных на улицах. Ситуация менялась час за часом. Вирус древней каверны уже перестраивал мир наверху.
Карантин в Гонконге объявили слишком поздно. Решение о закрытии международного аэропорта Чхэклапкок приняли лишь через двадцать шесть часов после смерти Ли Цзяньцзе. К тому времени десятки пассажиров, еще не знавших о своем состоянии, уже разлетелись в Пекин, Токио, Сингапур, Лондон и Лос-Анджелес. Инкубационный период, сократившийся до считаных часов, сделал невозможным контроль. Каждая новая вспышка вспыхивала там, где еще вчера производились пересадочные рейсы.