— Разденься, Розали, — посоветовал papa. — Пусть посмотрят, что в арсенале у новой стайной шлюхи.
— Нет, — прорычала я, отстраняясь от него и прижимая к груди раненую руку. — Я не стайная шлюха.
Я знала, что он имел в виду под этим термином. По вечерам и по выходным их здесь было предостаточно. Это были низкоранговые фейри, Волки, не обладающие большой магической или физической силой, которые купили себе место в стае, предложив себя в качестве слуг основной стае. Они бегали за ними, как маленькие сучки, и занимались с ними сексом при каждом удобном случае, но это было не по мне. Я не рождена для служения. Это было единственное, в чем я была уверена, и я не собиралась притворяться, что это не так.
— Что ж, — сказал Феликс. — Думаю, тогда тебе лучше доказать это.
Он смотрел на меня темным и голодным взглядом, обещавшим, что я дорого заплачу, если не сумею сделать то, что он от меня требует, но я знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что это не пустая угроза. Он заставит меня встать на колени перед этими людьми или другими из его стаи, если я не смогу стать такой, какой он хочет меня видеть. И даже если сейчас я им не нужна, я знала, что это произойдет скоро. Еще несколько лет, и я стану женщиной, а не девочкой, и тогда они будут брать от меня все, что захотят, если только я не сумею показать им, из чего я сделана, чтобы они не смели даже пытаться.
У меня в горле застрял тихий скулеж, когда я посмотрела на три сломанных пальца на правой руке, но я поборола его, пока никто не услышал.
Я глубоко вздохнула, сосредоточившись на всем, кроме боли, пока не смогла почти полностью отгородиться от нее, и тогда я сдвинулась.
Изменение, прорвавшееся сквозь мои сломанные кости, было агонией, подобной которой я никогда не знала, и я не могла удержаться, чтобы не оторвать переднюю лапу от земли, когда между всеми ними я приняла форму Волка.
— Блядь, какая она большая, — пробормотал Курт, когда моя волчья форма в кои-то веки поставила меня на один уровень с моим papa. Я уже была больше нескольких взрослых оборотней Волков в стае, и мне и всем остальным становилось ясно, что со временем я стану одной из самых больших и сильных волчиц среди нас. Только я не была уверена, как к этому отнесется papa.
— Хорошо, — промурлыкал papa, и его глаза загорелись от осознания того, как сильно, должно быть, это меня ранило. Каждый раз, когда я пыталась сдвинуться после того, как он ударил меня молотком по руке сегодня утром, боль заставляла меня возвращаться в форму фейри. — Теперь обследуй территорию. Если успеешь вернуться ко мне за пять минут, я исцелю твою руку, и нам не придется отменять тренировку. Если нет, можешь спать в сарае со сломанными пальцами, чтобы они напоминали тебе о твоих собственных неудачах.
Я повернулась и побежала, не пытаясь протестовать. Я знала, что это все равно останется без внимания. Но мне требовалось почти пять минут, чтобы обогнуть участок, когда я была в полном порядке, а сделать это с кричащей от боли лапой казалось невозможным. Но я отказывалась отступать. Я хотела, чтобы он меня исцелил. Поэтому я собиралась бежать, как проклятый ветер, и вернуться туда за пять минут, даже если это убьет меня.
Я сгибала пальцы правой руки, борясь с воспоминаниями, пытаясь сосредоточиться на настоящем и проклиная себя за то, что заснула. Феликс всегда преследовал меня во сне. Но здесь, в темноте, было как никогда трудно помешать ему делать это и днем. Не то чтобы я знала, что сейчас день. Насколько я знала, небо могло быть темным далеко-далеко надо мной. Иногда я чувствовала слабое покалывание на коже, отчего была почти уверена, что где-то там, наверху, сияет луна, которая зовет меня по имени и скучает по мне, как и я по ней.
Я бы отдала все, что у меня есть, лишь бы еще раз пробежаться под луной. Не то чтобы у меня что-то было. Здесь, внизу, я была никем и ничем. Я была забыта и одинока. Я была всем тем, чем, по угрожающим словам моего papa, я должна была стать.
Я высунула руки из рукавов черной рубашки, которая была частью униформы изолятора и обхватила свою грудь, перетянутую мешковатым грубым материалом. Мои пальцы проследили изгибы моей татуировки, следуя за линиями шрамов, которые я спрятала под ней. Эту татуировку мне сделал человек, который должен был стать моим врагом. Он показал мне, что я могу принять боль своего прошлого и превратить ее в нечто прекрасное, сильное, неудержимое. Моя татуировка символизировала мою семью, мой элемент, мою неоспоримую силу и упорство. Но она также скрывала и мои слабости. Я замаскировала свои шрамы, потому что не могла вынести боль от воспоминаний, которые с ними связаны. Я могла использовать эту боль в своих интересах, но это не избавляло меня от боли. Иногда я чувствовала себя маленькой девочкой, которую били, ломали и заставляли подчиняться воле papa. Даже когда я думала, что сбежала от него и уехала жить к тетушке Бьянке, он снова, в последний раз, пришел за мной. И трудно было поверить, что я в полной безопасности от него, даже теперь, когда я знала, что он больше никогда не сможет прийти за мной. Тем более что он по-прежнему преследовал меня в моих снах.