Я перечитал книгу по лунной магии вдоль и поперек, и больше никакой информации о том, как снять это проклятие, не было. С той скоростью, с которой оно распространялось, я не знал, сколько времени пройдет, прежде чем я полностью подчинюсь ему. Мой гнев на Розали за то, что она прокляла меня, не уменьшился, но, к сожалению, теперь я понимал, почему она это сделала. После того как я узнал, чему подверг ее отец, я почувствовал себя полным кретином. Я облажался по всем статьям, когда засунул ее в яму. Я совершил по отношению к ней нечто невыразимое. Нечто, что она никогда не сможет простить. И теперь я расплачиваюсь за свой эгоизм, за желание держать ее подальше от глаз, подальше от мыслей. Мне следовало знать, что она найдет способ наказать меня за это.
— Ну что, ты уже закончил на сегодня? — спросил Лайл, прервав мои мысли, когда боль все сильнее впивалась в руку.
Я хмыкнул и посмотрел на часы. У меня оставалось десять минут. Я могу закончить на этом… или отправиться в спортзал и увидеться с Двенадцать. Не то чтобы я с ней заговорю или что-то в этом роде. Не то чтобы я хотел подглядывать за ней, пока она тренируется, хотя я и не отрицал, что меня это заводит. В основном я просто хотел увидеть ее. Проверить ее. И проклятие на моей руке, похоже, было с этим согласно: боль утихала, пока магия не зазвучала в моей плоти. Нахуй Луну и ее пути.
— Да, почти. Спокойной ночи, Лайл, — пробормотал я, и он помахал мне рукой, когда я направился к выходу.
Спустившись на лифте вниз, я оказался на пятом этаже и направился в спортзал. Было почти время закрытия, и, забежав внутрь, я обнаружил, что там пусто. Я нахмурился, остановившись у боксерского ринга, и напряг слух, когда из раздевалок донесся звук работающего душа. Может, она поняла, что времени на тренировку не хватит, и вернулась в свой блок. А может, я был долбаным идиотом, раз меня волновало, где она находится. Но я все равно был зол, что упустил ее.
Я повернулся, чтобы уйти, но приглушенный крик заставил меня обернуться. Это был не более чем писк, но в глубине души я знал, что он исходил от нее. Я рванул через комнату так быстро, как только мог, толкнул дверь раздевалки и влетел через нее в душевую. Оранжевый комбинезон был насквозь пропитан водой, заполнявшей пространство передо мной, на нем красовалась цифра двенадцать, испачканная кровью. Мои внутренности сжались в тугой клубок.
Раздевалки были построены в форме буквы U, поэтому я бросился в один конец и за угол, сердце колотилось, страх заставлял каждую мышцу моего тела напрягаться в предчувствии. Что, если я опоздал? Что, если кто-то ранил ее? Убил ее?
Мой взгляд упал на десятерых заключенных, окружавших мою девочку, когда она боролась за свою гребаную жизнь. Они пытались прижать ее к земле, кровь текла из разбитой губы и глубокой раны на правой руке. Двухсотый был голым, его волосатая спина была направлена в мою сторону, пока он отдавал приказы остальным прижать ее к стене, а его движущаяся рука говорила мне о том, что он поглаживает свой член.
Я осознал все это за три секунды и за это же время превратился в злобного, кровожадного зверя без границ, без правил, сдерживающих меня, лишь с первобытной потребностью защитить девушку, которой они хотели причинить боль.
Я не видел красного цвета. Я видел адское пламя, пылающее повсюду, проникающее в каждый уголок моего сознания. Мои клыки удлинились, и я бросился на врагов со всей силой своего Ордена, сломав две шеи еще до того, как остальные поняли, что я здесь. Я вырвал горло одной девушке, которая держала Розали за руку, и глаза моей девочки на мгновение расширились, прежде чем она вырвала свою вторую руку и прыгнула в бой вместе со мной. Некоторые из них пытались убежать. Но никто из них не смог бы. Я не мог позволить ни одному из них покинуть это место. Я бы уничтожил их всех, заставил бы воду окраситься в красный цвет за то, что они пытались сделать.
Ослепленный желанием убивать их, я вырвал горло Девяносто Четвертому, а затем пробил дыру в груди Четыреста Десятого. Кровь хлынула, смешиваясь с потоками горячей воды, что лилась сверху из душевых кабин, так что вокруг моих ног закружился водоворот. Но я не был удовлетворен этим. Я не успокоюсь, пока все их крики не замолкнут навсегда.