С тех пор в моей жизни не было никаких приключений. Нет, было: в 1961 году, когда я ехал поездом в Ленинград, по радио объявили, что полетел Юрий Гагарин. Я на радостях напился во второй раз в жизни, и мне тоже захотелось выкинуть что-нибудь героическое. На полном ходу поезда, где-то в районе Вышнего Волочка, я вылез из тамбура, забрался на крышу и битый час бегал от тендера до хвостового вагона. А так больше у меня приключений не было никаких.
Из дальних странствий возвратясь, я некоторое время слонялся без дела. Нужно было куда-то устраиваться на работу. Вместо этого я женился.
Я женился во времена первого поветрия на ранние браки. Новое поветрие держалось на том принципе, что жениться и выходить замуж следует не обязательно тогда, когда нужно жениться и выходить замуж, а когда, например, встретишь подходящего человека. Хотя это было известно еще давно, наши матримониальные принципы считались чересчур смелыми и вызывали много пересудов и неодобрения. Но молодые люди того времени в этом смысле взяли такую смелость, что даже встречались мужественные пары, которые обнимались прямо на улицах.
С моей первой супругой я познакомился самым распространенным и пошлым образом: я к ней пристал в трамвае. Тогда существовала целая школа случайных знакомств, которая знала бездну предлогов для затевания разговоров. Существовали способы познакомиться с девушкой, которая стояла, сидела, бежала, читала газету, был даже способ знакомства на случай, если девушка ела яблоко. Нужно было сказать что-то насчет запретного плода, что, дескать, одна тоже любила яблоки и это кончилось неприятностями. Предполагалось, что никакая девушка, кушающая яблоко, не сможет устоять перед таким остроумием.
Я не помню, что я тогда говорил в трамвае своей жене, но, вероятно, я молол такой вздор, что нормальному человеку было бы больно слушать. Как бы там ни было, мы познакомились и примерно через неделю отнесли заявление в загс. По этому случаю мать мне устроила продолжительный скандал, несколько раз от меня отрекалась, но потом вдруг смирилась. На свадьбе, чтобы сделать мне приятно, она даже отозвалась о невесте на нашем тогдашнем жаргоне:
— Ценный кадр! — сказала она.
Моя собственная свадьба, в отличии от всех, на которых мне довелось бывать, показалась мне двусмысленной, как поминки. Я до сих пор вспоминаю о ней с недобрым, стыдливым чувством, как о проступке, — остается щемящее ощущение неприличности. И вот что странно: главным образом, это ощущение вызывается воспоминанием о моем жениховском наряде. Я отчетливо помню, как я был одет: на мне был костюм в крупную клетку, то есть пиджак, очень коротенький и мужественный в плечах, и узкие брюки, которые, едва прикрывая щиколотки, по требованию тогдашней моды показывали носки.
Где-то посредине медового месяца мне стало ясно, что долго мы с молодой не протянем. Во-первых, мне страх не понравились некоторые слова, которые оказались у нее в обиходе, а во-вторых, всякие досадные мелочи, как-то: хронический насморк, спущенные чулки и охота до многозначительных разговоров. Например, если мы возвращались домой из театра, она всегда несла такую вредную околесицу насчет темы верности и разоблачения мещанской идеологии, что я несколько раз зарекался говорить с ней о чем-нибудь мало-мальски серьезном. До свадьбы я не замечал за ней особенной глупости, и это открытие меня огорчило.
Жили мы на редкость нехорошо. Мы не скандалили и не дрались, но когда мы с ней оставались вдвоем, нам обоим бывало так раздражительно, тяжело, что я еще удивляюсь, как мы с ней протянули полтора года.
Медовый месяц еще догорал, а я уже возвращался домой с тяжелым-тяжелым чувством. Чтобы видеть жену пореже, я даже устроился работать во вневедомственную охрану, каковая работа заключалась в том, что каждую третью ночь я патрулировал в мотоциклетной коляске, сторожа несколько ларьков и продовольственный магазин. Поскольку после дежурства я спал круглые сутки, мы стали видеться вдвое реже, но и этого оказалось много — я совершенно перестал ее выносить. Когда утром я возвращался с дежурства, моя жена, если она в это время не переписывала в альбомчик какое-нибудь чувствительное стихотворение, садилась напротив и смотрела мне в рот. Как только я съедал последний кусок, она переводила глаза на любой попавшийся ей предмет и смотрела на него взглядом естествоиспытателя. Я ложился, спал, просыпался, пил чай, а она все сидела на кухне и рассматривала тот же самый предмет. В конце концов, это начинало меня бесить: