Я вынимаю термометр. Он показывает 102 градуса — это по Фаренгейту. У нас ненормальный термометр, американский, жена говорит, что в девичестве он был подарен ей одним дипломатом, который якобы имел на нее виды.
— Папа, — вздыхает сын, — я хочу тебе сказать: я, кажется, влюблен. И, кажется, безответно…
Ну вот, начинается все сначала…
Таракановские записки
Поздней осенью, ближе к зиме, я начинаю томиться. Я знаю, что вскорости выпадет снег, пойдут холода и всё сумерки, сумерки, потом пойдет хлябь, авитаминозное недомогание, потом все подсохнет, приготовится к чудному воскресению — и грянет май.
В мае мне всегда дают отпуск.
Что говорить, от мая до мая глаза вытаращишь, но никакая другая пора не погружает меня в такое изнурительное томление, как поздняя осень, когда дожидаешься, что, того и гляди, западают с неба белые мухи, а вместе с ними на лес и поле опустится остолбенелая тишина, — так дожидаешься, как будто без них не будет тебе ни мая, ни долгожданного отпуска. Но вот уже минул октябрь, ноябрь, вот уже потянулись первые декабрьские числа, а снега все нет, и, глядя в окно, я от нетерпения поскребываю по стеклу ногтями. Роща, видная из окна, давно стоит голая, земля окаменела, крыши облезли — неуютно, нехорошо, и все: и земля, и роща, и крыши, кажется, хочет оказать: «Это будет в нынешнем году снег или нет?» Но ведь будет, обязательно должен быть, куда ему деться… Потом установятся холода, потом придет авитаминозное недомогание, и, наконец, грянет май, чудо-май, сказка-май, май-благодетель.
В самом начале мая, когда воздух пахнет одеколоном, у нас с женой начинаются недоразумения, так как она подбивает меня ехать с нею в пансионат, а я ни в какую; знаю я этот пансионат, там даже речка называется Кляуза… Примерно к концу первой декады мая я насмерть разругаюсь с женой и подниму паруса. Каждый год я путешествую в одиночку.
Вот даже не скажу, откуда пошло это обыкновение — путешествовать в одиночку. В лучшем случае, я могу перечислить побудительные моменты, как-то: душевные разговоры с незнакомыми мужиками, ночи у костра, когда сидишь один-одинешенек и млеешь от разных мыслей и так далее, но вывести из них формулу я затрудняюсь. Могу только сказать, что нет ничего приятнее путешествия в одиночку, я в эту пору даже преображаюсь, я делаюсь неузнаваемым человеком, и двадцать четыре дня меня не покидает такое чувство, какое должно быть у бабочки, после того, как она превратилась в бабочку из противного червяка.
Это не касаясь познавательной стороны дела. Между тем во время своих путешествий я порой натыкаюсь на такие головокружительные открытия, которыми грех бывает не поделиться. Например, прошлым летом я открыл удивительную и, насколько я понимаю, малоизвестную страну.
Открытая мною страна представляет собой равнинную территорию площадью примерно в сто пятьдесят квадратных километров, со своей столицей — городом Таракановым, ошибочно обозначенным на карте населенным пунктом районного подчинения, четырьмя деревнями: Кувшиново, Желанье, Никола и Ремешки, речной Царек и еще целой пропастью достопримечательностей. Открытие было сделано, как вообще делаются все открытия, — невзначай.
Прошлым летом я отправился в наши северо-восточные области. Я сошел с поезда в городе Б., посетил тамошний краеведческий музей, потолкался на б-ских улицах среди горожан и к полудню вышел за городскую черту. Я прошел по шоссе километров пять, затем сел в попутный молоковоз и спешился у поворота на какой-то проселок. Шофер денег с меня не взял, это меня приятно разволновало, и я настроился на лирический лад. Вскоре мое волнение разрослось в предчувствие, предчувствие доброе, но одновременно похожее на стеснение в грудной клетке, и я подумал, что либо заболеваю, либо стою на пороге необычайных событий; не прошло и дня, как мое предчувствие подтвердилось.
После того как я распрощался с шофером молоковоза, я с полчаса двигался обочиной пыльного, колдобистого проселка, из тех, на которые особенно сетовал Гудериан, и этот проселок в конце концов привел меня в деревню Углы. Дальше дороги не было.
В Углах я взял в магазине две бутылки прокисшего лимонада, отошел за околицу, выбрал себе местечко на горке, часть которой занимал деревенский погост, и, усевшись, разложил на коленях карту. Деревни Углы на ней вообще не было. Зато был проселок, который еще километров на пятьдесят тянулся от места моего нахождения к северо-западу, пока не соединялся с каким-то шоссе. Впрочем, это была крупномасштабная карта, и я не нашел ничего удивительного в том, что на ней был обозначен проселок, которого не было, и не значилась деревня Углы, которая определенно была.