Не скажу, через которое время, скорее всего незадолго до захода луны, я набрел на такое место, где воды было по грудь, — это я вышел к реке. Ничего подобного я прежде не видел. Среди зарослей тростника пролегла широкая водяная дорога. Берегов как таковых у этой реки не было, и узнавалась она по тому, что с боков вода была неподвижна, а в русле она прямо-таки неслась, рябясь и закручиваясь в спирали, отчего при свете луны производила чешуйчатое впечатление. Это было зловещее и торжественное полотно.
Теперь уже ничто не загораживало мне взгляда, и я увидел, что метрах в двухстах от меня темнеет высокий лесистый берег, увидел стога, белеющие тучными привидениями, и даже услышал, как где-то поблизости сонно фыркает лошадь. Все это произвело на меня живительное действие. Я вспомнил, что окрест, совсем рядом, существуют деревни, дороги, покосы, люди, нормальная жизнь, и так обрадовался, что зашлепал ладонями по воде. Я решил во что бы то ни стало добраться до противоположного берега. Вплавь реки мне было не преодолеть, рюкзак не пускал, и я понадеялся на то, что, быть может, перейду ее вброд. Я сделал несколько шагов по направлению к лесистому берегу, но тотчас ушел в воду по самые ноздри и, бешено загребая руками, вернулся назад. Вот уж действительно, близок локоть, да не укусишь.
Я долго стоял, с тоскою глядя на противоположный берег, потом повернулся к нему спиной, которой, кажется, продолжал его видеть, и поплелся прочь. Я был на пороге полного истощения сил.
Вскоре стало светать. Над водой закурился туман, и в какие-нибудь четверть часа я был совершенно окутан газообразным молоком, так что не видел ничего, кроме кончика собственного носа, да и то, если прищуривал один глаз. Я шел наобум, задыхаясь и думая только о равновесии. Но вот я замечаю, что вода доходит мне до колен, потом до икр, потом только до щиколоток, наконец, она всего-навсего жалко похлюпывает под ногами. Кажется, я на суше. Я делаю еще десяток шагов, ступая в мягкую траву, — точно, на суше. Я успеваю разглядеть под ногами ромашки, а потом валюсь, подминая их под себя, и засыпаю смертельным сном.
Когда я проснулся, солнце было уже высоко. Я сел и стал протирать глаза, обоняя горький запах ромашек. Пока я протирал глаза, я несколько раз спросил себя, хорошо ли мне, и отвечал, что да, хорошо: в то время как я спал, солнце высушило меня, в голове было свежо и просторно, а на душе затаилось приятное ожидание. Вслед за этим я осмотрелся. Никакого болота не было и в помине, зато передо мной простиралась картина, которую давеча предсказывала внутренняя егоза. Я увидел равнину с темными пятнами рощ и темными лентами перелесков, с речкой, отдававшей в ультрамарин, с нежными квадратами будущих хлебов и деревней. Деревня была большая. Она выстроилась птичьим клином вдоль изгиба реки, посреди поднималась ослепительная колокольня, на задах дымились металлические дымки, — видно, топили бани.
Вот так я попал в удивительную и, насколько я понимаю, малоизведанную страну, о которой, собственно, и пойдет речь. Возможно, назвать открытую мною местность страной — преувеличение, но иначе нельзя. Хоть и говорят здесь по-русски, и носят русские имена, и праздники те же русские, и колхозы те же, то есть все вроде бы так, но — что-то не так. Одним словом, страна…
Попадают сюда необязательно через болото, и вообще эта страна, как говорится, у нас под носом, но сообщить точные координаты я все-таки отказываюсь. Понаедет всякая дрянь, нечистые на руку собиратели старины — нет, отказываюсь… Заявляю только, что эта страна лежит в пределах нечерноземной России, но этак чуть северней и восточней.
После того как я хорошенько рассмотрел пейзаж, внезапно вставший передо мной, я подхватил рюкзак и тронулся в путь, ориентируясь на деревню. Вскоре мне попалась дорога, которая шла под откос, и, немного спустившись, я увидел большое стадо, прежде скрытое от меня склоном холма.
Несколько в стороне я увидел пастуха, сидящего на земле. Он был в кепке, надвинутой на глаза, и в брезентовом плаще с капюшоном. Это был первый человек, которого я повстречал с вечности прошлой ночи, и поэтому я разглядывал его долго, с нежностью, как родного. Затем я свернул с дороги и напрямки зашагал к нему.
Против моего ожидания и всеобщего представления о пастухах, это был очень молодой человек, самое большее лет двадцати пяти, а впрочем, давать правильные годы я не мастак. У него было удивительное лицо, не то чтобы красивое или отмеченное какой-нибудь благодатью, а такое, что, попроси он у меня взаймы, я бы вывернул все карманы. Он был слегка рыжеват, веснушчат и серо-голубоглаз. Определенно красивыми у него были губы, розовые, сложенные в обиду, и подбородок, который обыкновенно называют мужественным. Вот только зубы у него подкачали, они были маленькие и испорченные до такой степени, что походили на гвоздики.