— Я потом его спрашиваю, — говорил Петр, — ты зачем это сделал? Так, говорит. Как это так, говорю, из любопытства, что ли? Он говорит, из любопытства. Но это он, конечно, наврал, просто ему мое слово понравилось. На самом деле тут другая причина, причина — я. Так что это не он убил, я убил. Мы все вместе убили.
Петр замолчал и несколько раз проглотил слюну.
— Вот ты вникни: положим, я ему целыми днями долдоню, что врать не годится, что вранье — это самое последнее дело, а чем мы с тобой живы, как не враньем? Допустим такое дело, скажу я своему звеньевому, что он дурак, потому он дурак и есть, я правду скажу, а он меня со свету сживет! Или, положим, наставляю я своего огольца, что красть нехорошо, но ведь я в дом то досточку государственную тащу, то колхозного сена клок. Это как? Вот где собака зарыта, все безобразия от этого! Никакой веры они нам не дают. Вообще тут много причин, голова пухнет, но главное, что они нам никакой веры не дают. И потому ко всему норовят подойти с проверкой: а как, дескать, на самом деле? Тут уж девчонку какую-нибудь спихнуть или собаку ломом огреть по голове — самое законное дело. Одним словом, кругом я перед обществом виноват. Первоначально я только очень переживал, но потом думаю: надо свою вину перед обществом исправлять.
— Да что уж теперь поправишь, — проговорил я.
— Очень даже поправишь, — возразил Петр, — была бы охота. Я вот что придумал: нарожаем мы с матерью штук двадцать детей и воспитаем их в лучшем виде, чтобы были большевички. У меня с той поры уже трое произошли, четвертого жена носит. Прямо я ей никакой жизни не даю!..
Как ни печальна была история, рассказанная Петром, под конец я не выдержал и улыбнулся.
— А ты говоришь, не горе, — сказал Петр и хлестнул прутиком лошадь, — самое стопроцентное горе!
Я подавил улыбку.
Вскоре мы доехали до развилки: налево дорога шла на Желанье, направо на Тараканов. Здесь Петру нужно было сворачивать вправо, и мы стали прощаться. При прощании на лице у Петра образовалось выражение, которое мне не понравилось. Это было выражение злорадства, хитрого удовольствия, а тут еще Петр подмигнул мне и вдруг залился мелким, противным смехом. Я понял, что он все наврал, и с досады чуть было не прослезился.
РАССКАЗЫ
Я и дуэлянты
Мир должен быть оправдан весь,
Чтоб можно было жить.
Прежде чем перейти к делу, мне понадобится короткое отступление.
Я писатель. Правда, я писатель из тех, кого почему-то охотнее зовут литераторами, из тех, о ком никто никогда ничего не слышал, из тех, кого обыкновенно приглашают на вечера в районные библиотеки. Однако не могу не похвастаться, что я немножко белая ворона среди пишущей братии, поскольку работаю день и ночь, а кроме того, имею особое мнение насчет назначения прозы; я полагаю, что ее назначение заключается в том, чтобы толковать стихи. Подобное мнение ущемляет божественную репутацию моего промысла и мою собственную значимость как писателя, следовательно, я прав. А впрочем, один мой собрат по перу, некто Л., капризный и много о себе понимающий старичок, говорит, что книги умнее своих сочинителей. С его легкой руки я лишаю поэтов всех привилегий и не сержусь на особенности моего литературного дарования, которое определило меня на второстепенное роли. И вот еще что: литературное реноме Николая Васильевича Гоголя вовсе не пострадало из-за того, что один великий поэт дал ему сюжет «Мертвых душ».
Разумеется, я вполне сознаю ценность собственного писательства относительно литературного наследия Гоголя, почему позволяю себе, как правило, трактовать поэтические недосказанности сошки помельче. В данном случав мое воображение задели приведенные выше строчки Константина Дмитриевича Бальмонта, которые, будь я человеком тщеславным, ни в коем случае не следовало бы приводить. С другой стороны, как это чаще всего и бывает, меня вдохновила одна неслыханная история, которой я не только свидетель, но даже в некотором роде действующее лицо. История эта до того в самом деле дика и невероятна, что диву даешься, как такое могло случиться в каких-нибудь наших северо-западных Бирюлевых среди детского писка и вывешенного где попало белья. Во всяком случае, для того чтобы дать этой истории ход, я теперь принужден выворачивать наизнанку свое литературное рубище, и если этого покажется мало, то даже присягнуть на здоровье своего двенадцатилетнего сына, лгуна, балбеса и двоечника, что все, о чем пойдет речь в дальнейшем, сущая правда.