Язвицкий принял их у себя на даче. Во время разговора он держался заносчиво, но потом выкинул неожиданный фортель; впрочем, сначала о том, что он посоветовал дуэлянтам. Он посоветовал на случай рокового исхода запастись четвертинкой водки, опоить ею раненого и затем безбоязненно доставить его в ближайшее медицинское учреждение, где последний объяснит дело несчастной случайностью, например: выпил лишнего, пошел прогуляться, споткнулся и напоролся на сук. И тут Язвидкий выкинул фортель: он предложил свои услуги в качестве букинского секунданта.
Стреляться договорились в Сокольниках. Чуть в стороне от Оленьих прудов, по словам Сидоровой, было-одно укромное место. Дуэль назначили на субботу, 30 октября.
Несколько дней, остававшихся до этого рокового числа, соперники, надо полагать, провели в неотступных; думах о смерти и вообще находились в том неприятном; тревожном состоянии духа, которое мнительные люди испытывают в ожидании докторского приговора. В последнюю ночь Завзятов, предположим, ходил из угла в угол, ерошил волосы и поминутно проверял, не дрожит ли рука. А Букин решил напоследок полистать любимые книги и нечаянно заснул.
Утром 30 октября все четверо встретились на трамвайной остановке «Мазутный проезд». Пока шли до места, все тяжело молчали, и только Язвицкий ни к селу ни к городу начал рассказывать о том, что в этих местах когда-то купался Пушкин.
Уже вторую неделю, как выпал снег. Он стал было таять, но неожиданно ударили холода, и снег лег искрящейся стеклянною коркой, которая весело похрустывала под ногами. Еще во многих местах на деревьях зеленела листва, и снег, который клочьями лепился на кронах, производил нездоровое, отталкивающее впечатление.
Октябрьский лес пахнул холодно и выглядел злобным, как дуэлянты. Впрочем, Букин слегка нарушал ансамбль тем, что очень боялся, но остальные были, как говорится, в форме, особенно сам Завзятов, тащивший водку и луки, завернутые в газету. Он с таким зловещим спокойствием озирался по сторонам, что казалось, что он непременно еще что-нибудь выкинет, совсем ни на что не похожее, плотоядное.
Поляна, о которой рассказывала Сидорова, на самом деле оказалась местом уединенным и симпатичным. Вокруг недвижимо стояли сосны, о которых Букин подумал, что в них есть что-то вечное и само по себе, как жизнь вообще, после смерти в частности.
Придя на место, все четверо покурили и взялись за дело. Язвицкий с судейской аккуратностью осмотрел луки и четыре стрелы, наконечники у которых он до содрогающей остроты наточил самолично. Потом он отмерил двадцать пять метров между барьерами, расставил противников по местам и, немного помедлив, дал им сигнал сходиться.
Стрелялись одиннадцать раз, так как ни Завзятов, ни Букин никогда прежде луков в руках не держали и никак не могли друг в друга попасть. На одиннадцатый раз стрела, выпущенная Букиным, угодила Завзятову в глаз, то есть случилось худшее из того, что только могло случиться. Впрочем, Сидорова не обманула, стрела действительно не проникла внутрь черепа, застряв в глазном яблоке. Завзятов даже не потерял сознания, хотя из-под стрелы на снег, перемешанный с зелеными и желтыми листьями, хлынул неправдоподобно бурный фонтан крови. Стрелу извлекли, и Сидорова стала лить прямо на то место, где у Завзятова только-только был глаз, перекись водорода; на ране зашипела очень большая, пузырящаяся, розовая гвоздика, и кровь остановилась.
После этого Завзятов десять минут не мог отдышаться, а когда отдышался, попросил водки. Ему налили два стакана подряд, третий налили Букину, с которым случилась истерика.
Однако то, что было на самом деле, до такой степени представляется мне ужасным, что написать об этом в рассказе мне и не хочется, да и вряд ли возможно. Кроме того, действительность решительно противоречит идее, которой я задался, и я придумал другой конец. Придя на место, дуэлянтам показалось холодно стреляться, и тогда Букин от страха, с тем чтобы оттянуть ужасный момент, предложил понемногу выпить. Предложение было принято. Выпили по одной, показалось мало — выпили по другой, показалось мало — послали Сидорову в магазин за добавком, короче говоря, напились. Тогда, как это у нас полагается, стали выяснять отношения. Во-первых, сошлись во мнении, что их затея с дуэлью — глупость, во-вторых, стали прикидывать, как это они дошли до такого умопомрачения, и, наконец, каждый из присутствовавших на дуэли высказал собственный взгляд на вещи, чтобы как-то себя оправдать. Таким манером я положил осуществить толкование бальмонтовских строчек насчет того, что мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить. Если бы я описал то, что было на самом деле, то вышла бы одна глупость, то есть вообще не рассказ, а описание того, что было на самом деле. Ведь явления жизни сами по себе не проясняют ничего, кроме того, что они явления жизни, и только искусство, воспроизводящее жизнь не относительную, которой живет каждый из нас, а абсолютную, которой не живет никто, в состоянии кое-что прояснить. В данном случае оно может навести на то просветление, что тонкому человеку мучительно жить, если что-то человеческое им непонятно и, стало быть, не прощено. Тут надо быть либо «толстым» человеком, либо вооружиться способностью к чуткому уразумению, которое еще называют снисходительностью. Ведь действительно невозможно жить, когда тебя, например, ненавидит порядочный человек, когда ты ненавидишь порядочного человека, наконец, когда тебе просто непонятно, что такое ненависть и откуда она берется.