Вот знал я одного семидесятилетнего старикашку, — пожалуй, его опыт доказывает, что лучше поздно, чем никогда. Он был священник, звали его Николай. Его постигло прозрение такого рода…
Однажды зимой, под рождество, в ту пору, когда завязываются сизые сумерки и особенно неаккуратно курсируют городские трамваи, старик Николай исповедовал в своей церкви Преображения на Ключах. Исповедовались старушки, два молодых человека и какой-то дядя в очках. Этот самый дядя внес ему в душу сомнение и непозволительное беспокойство. Этот дядя потому внес ему в душу сомнение и непозволительное беспокойство, что его грехи были, так сказать, нарочные грехи. За истекший период он украл в магазине самообслуживания десяток котлет и упаковочку макарон, написал на своего начальника анонимный донос, побил соседского мальчишку и извел кипятком три дерева на детской площадке. Все это было совершено им не по надобности, не со зла, а нарочно.
Выслушав его, старик Николай оторопел.
— Зачем вы это делаете? — спросил он.
— А как же, батюшка, — ответил дядя в очках, — я человек тихий, можно сказать, положительный человек — мухи не обижу. Что же, мне теперь через это вечной жизни лишиться?
— Так, надо полагать, у вас и без этого грехов хватает, один бог без греха.
— Нет, это я понимаю. А все-таки, батюшка, как-то неспокойно, нехорошо… Уж лучше я согрешу.
Этот дядя до слез расстроил старика Николая. Случалось, что он исповедовал смертных грешников, растлителей и убийц, но ни один уголовник не повергал его в такие мучительные сомнения, как дядя в очках. Он прощал ему глупость, буквальное понимание нравственных оснований веры, но не мог простить того, что все после дяди слишком смахивало на игру. Старик Николай был крепкий человек в вере, то есть человек, умеющий не сомневаться, несмотря ни на что, а в сравнительном богословии ему, может быть, даже не было равных во всей епархии, но этот дядя очень его смутил. В душе у него вдруг зашевелился один вопрос, который не тревожил его никогда прежде. О нем после.
Придя домой, Николай долго молился в маленькой комнате, оклеенной салатовыми обоями, с цветами в горшках, обернутых розовой папиросной бумагой, с гардинами на дверях, сахарными занавесками на низеньких окнах и, помолившись, прилег отдохнуть. Но только он сомкнул веки, только неведомая, ласковая сила подхватила его и понесла, как в дверь постучали.
Николай через силу отозвался, и в комнату вошел его племянник, учитель географии, человек молодой, но уже лысоватый.
— Дрыхнешь, старина? — сказал он и уселся в кресло. — А я думаю: дай, думаю, зайду, навещу старика, узнаю, какие новости в смысле отправления культа…
Николай ничего не ответил. Племянник немного помолчал и вдруг заговорил о климатических поясах. Николай слушал его и думал о том, какой теперь пошел неделикатный народ, о том, как хорошо было бы остаться одному и горевать, горевать, горевать… Он было собирался обдумать вопрос, который возбудил в нем дядя в очках, но из-за племянника мысли не слушались его и убегали куда-то далеко-далеко. Потом на него напал запах хлорки, которую употребляли при мытье полов в семинарии, где он учился тысячу лет назад; этот запах обыкновенно пробуждал в нем приятные воспоминания, а приятные воспоминания — светлое чувство, но теперь запах хлорки навевал ему только тоску.
Когда племянник ушел, он подождал, не подхватит ли его опять неведомая и ласковая сила, но не дождался и стал думать. «Вот я удивляюсь, — думал он, — скажем, во время службы какое великолепие! Лики на тебя со стен умно глядят, ладан в кадиле искрится и светло так пахнет, свечи потрескивают, от лампадок в застекленных иконах делается драгоценных камней сияние… А погляди в это время на паству — ужас возьмет! В лицах ни благости, ни умиления, глупость одна. И молятся, поди, о чем-нибудь дурацком, чтобы пенсию вовремя приносили. Нет, почему это такое? Ведь если ты всемогущий и всемудрый творец, то почему дети твои сплошное непотребство и недоумение? Как из твоих рук вышел этот дурак в очках? — вот ты мне что скажи… По-моему, уж если делать дело, то засуча рукава, а не тяп-ляп. Ведь, окажем, если колхозник сеет пшеницу, то он мечтает, чтобы каждое зернышко проросло и дало соответствующие плоды, а не так, чтобы знай расти: вырастешь — хорошо, а не вырастешь — тебе же хуже. Ведь в хорошем колхозе за такую работу руки могут поотрывать…»