Главная наша забава, которой мы тешились несколько лет подряд, заключалась в военном противоборстве двух соседних дворов, то есть нашего и расположенного напротив, от нашего несколько наискосок. Противников мы называли, кажется, самураями, во всяком случае, как-то очень обидно. Мы вообще не дружили. Перемирия заключались сами собой только на время чрезвычайных событий, например, в тех случаях, когда в нашей палатке «выбрасывали» муку. Тогда вся улица занимала очередь, а мы становились весьма важным общественным достоянием, поскольку муку продавали по килограмму на едока. Стояние в очереди было нудное занятие. Мы в ней проводили полдня, не имея никакой возможности порезвиться, так как номер очереди, написанный на ладони химическим карандашом, мог стереться, а его, номер, следовало блюсти пуще глазного яблока.
Кроме стояния в очереди, нас примиряли пожары. В годы моего детства пожары случались часто, так часто, что это даже странно, почему лет двадцать как дома совершенно перестали гореть. Я помню один пожар, потрясший меня своими последствиями. Самое страшное было ночью, это я, естественно, пропустил, но наутро вместо большого барака, занимавшего половину соседней улицы, мы увидели только черный, печально дымящийся остов — пожар сожрал барак до фундамента. Горше всего было видеть жильцов, которые плакали на своих чемоданах. К вечеру на пожарище оставался только один какой-то старик, всех погорельцев разобрали к себе родственники и знакомые, но потом забрали и старика. Дня через три пополз слух, будто жильцы из видов получения новой жилплощади сами спалили дом.
К последнему из примирительных случаев относится появление старьевщика Константина, который торговал оловянными пугачами, вертушками, то есть палочками с несколькими разноцветными пропеллерами, «тещиными языками», глиняными свистульками, мышками на резинках и еще одной странной игрушкой, которая называлась «уди-уди». Если прибавить сюда продававшиеся в магазинах пищалки, лошадей на колесах и деревянные сабли, выкрашенные серебряной краской, то составится почти полная номенклатура игрушек моей детской поры.
Как только по прошествии чрезвычайных событий жизнь нашей улицы входила в нормальную колею, мы, как древние греки по прошествии Олимпийских игр, возобновляли военные действия. Накануне сражений, чтобы как следует распалиться, мы приводили в порядок вооружение и разговаривали диалогами из «Черной стрелы».
— Никто из вас не умеет ни на коне сидеть, ни алебарду держать, — говорил один. — А как вы стреляете из лука, святой Михаил! Если бы старик Гарри Пятый воскрес, он позволил бы вам стрелять в себя и платил бы по фартингу за выстрел.
— Ты самый болтливый дурак во всем Тэнстоллском лесу, — отвечал другой. — Делай дело, да попридержи язык. Если ты столько разговаривал с Гарри Пятым, то в его ушах звону было больше, чем в его кармане.
Затем мы надевали на себя доспехи, сделанные из фанеры, на головы — кастрюли и игрушечные ведерки с отверстиями, просверленными для глаз, и отправлялись на поле брани, то есть на свалку, которая венчала нашу улицу Луначарского. Там мы выстраивались напротив порядков противника, выкидывали знамена, обыкновенно вырезавшиеся из бросового тряпья, некоторое время переругивались, а затем начиналась битва.
Хотя рубились мы самозабвенно и озорно, не то что увечья — царапины и те случались довольно редко. Однако в тот день, о котором я все никак не начну рассказ, мне сильно не повезло, и камень, выпущенный из пращи кем-то из самураев, или как их там, угодил мне в голову в тот момент, когда я снял с головы ведерко, чтобы вытереть пот.