Театральный рассказ
Заведующий литературной частью одного из московских театров Сергей Сергеевич Астраханский опоздал к началу сезона. Вместо положенных двадцати четырех суток он нагулял целый месяц и ожидал нагоняя. В театр он явился в тяжелый день, в день профсоюзного собрания, которое, по традиции, следовало ровно через неделю после первого сбора труппы. Он и его хотел прогулять, но побоялся.
Ну, эти профсоюзные собрания! Раз в год под театральными сводами сотрясаются такие скандалы, такие затеиваются склоки и распатронивания в пух и прах, что потом долго-долго припоминаются и очень оживляют театральную жизнь. Все начиналось обязательно с чепухи, с какого-нибудь безобидного замечания, вроде того что молодых актеров следовало бы во всех отношениях догрузить. Тогда поднимался кто-то из молодых и начинал наводить нелицеприятную критику, не щадя ни правых, ни виноватых, ни руководство, ни мелкую театральную сошку — словом, разгорался сыр-бор. На этих собраниях только что не дрались, а так доходило до обмороков, до угроз, до несмываемых оскорблений, что, впрочем, представляется законным среди людей, которые работают с исключительными страстями. На все это бывало страшно смотреть. Даже амуры, которыми были расписаны потолки, кажется, изменялись в лице, кажется, у них появлялось испуганное, вытянутое выражение, вообще очень свойственное маленьким детям, когда в их присутствии ссорятся взрослые.
Надо сказать, что это был пятьдесят третий сезон и, стало быть, несчастливый, так как, по старой местной традиции отличать счастливые сезоны от несчастливых, он не делился на три. Следовало ждать особенных, каких-нибудь диковинных неприятностей, и оттого Сергей Сергеевич Астраханский явился в театр с тяжелым выражением на лице, которое намекало на внутреннюю деятельность, вызванную либо несчастьем, либо какой-то тайной. Впрочем, это был неудачный ход, поскольку всякий в театре знал, что Астраханский брюзга и достаточно наступить ему на ботинок, чтобы сделать его несчастным и повергнуть в то душевное состояние, когда хочется все на свете не одобрять.
На этот раз склока произошла вот по какому поводу: для премьеры не было театральных костюмов.
— Если хорошо отыграем премьеру, то отдел культуры обещается выделить необходимые средства, — сказал директор театра, бывший актер, сказал и смешался.
С этого все началось.
— Вы соображаете, что вы говорите?! — закричал заведующий постановочной частью.
— Он сумасшедший, его надо изолировать! — подхватил актер Алексей Попович, а одно новое дарование, недавно наделавшее много шуму, принялось истерически хохотать, сохраняя на лице несмеющееся, грустное выражение. В общем, галдели около получаса, и, когда дело уже дошло до угроз, когда к директорскому сердцу подкрался обморок, все вдруг смолкло. Это вышло как-то настораживающе, как бывает, если небо обложат тучи, подует ветер, в воздухе появится что-то гнетущее, предвещающее беду — и вдруг все стихнет. Стало скучно, нехорошо. И тут Астраханский, что называется — на свою голову, вставил слово. Он сказал:
— В конце концов, костюм — это не главный ингридиент…
— А-а! Товарищ Астраханский! — воскликнул директор театра, как бы ликуя. — Вспомнили нас, зашли, как говорится, на огонек… — Но вдруг он побледнел и сказал тихо-тихо: — Соблаговолите объяснить коллективу мотивы вашего безответственного поведения…