Дальнейшее я читал у Елены Ивановны на лице. Видимо, не дождавшись приглашения на следующую картину, она стала искать встречи со своим режиссером, тщетно обивала пороги актерских отделов, пробовалась в театры, но все впустую. Наверное, ей советовали чем-то заняться, куда-то поступить, чтобы ее молодость не пропала за понюх табаку, но она не принимала ничьих советов, ибо была устроена по примеру одного великого композитора, который говорил, что он может заниматься либо сочинением музыки, либо ничем. Уверен, что все эти годы она поддерживала себя идеей, будто сценический путь витиеват и тернист: Михаил Чехов был неудачник, Гоголя не приняли в Александринский театр, Жемчугова умерла от туберкулеза. Интересно только, на какие шиши она жила эти годы?
По вечерам, это бывало решительно каждый вечер, Елена Ивановна заводила проигрыватель и слушала «Песню Сольвейг» — любимую вещь своего первооткрывателя. Однажды, проходя мимо ее двери, я услышал, как она плачет. Это меня доконало. Внутри у меня вдруг что-то разорвалось, и из этого «что-то» по всему телу разлился непереносимый восторг. Я добрался до своей комнаты, лег на кровать и забылся. Через некоторое время в голове у меня посветлело, и я подумал, что, видимо, полюбил Елену Ивановну, и полюбил с такой силой, с какой я сроду никого не любил. Но странно: эта любовь показалась мне не похожей на то, что называют любовью к женщине, так как она была свободна от мании обладать; это было похоже именно на просветление, на то щемительное и необъяснимое чувство, какое можно испытывать, например, по отношению к родине. Но эта мысль только усугубила образовавшуюся во мне муку, и суток так трое я находился прямо-таки в болезненном состоянии: на меня нашла слезливость и какая-то странная повсеместная дрожь. На четвертые сутки мне стало ясно, что если я не предприму чего-то такого, что положит конец этому любовному истязательству, то я не знаю, что я с собой сделаю… Тогда в отсутствие Елены Ивановны я зашел в ее комнату — в нашей квартире комнаты не запираются — и украл четвертной.
Хотите верьте, хотите нет, а мне полегчало. Видимо, этот поступок подготовился во мне сам по себе, имея в виду милосердие к психическому организму. Спастись в данном случае можно было, наверное, только тем, чтобы сделать подлость, то есть нечто прямо противоположное волшебной деятельности души. Кстати, по той же логике спиваются гении: видимо, им страшно, что они гении.
Итак, я украл у Елены Ивановны четвертной, и мне полегчало. Наводнение прекратилось, мой восторг вошел в ровные берега, и на душе установилось долгожданное вёдро. Меня единственно угнетало, что я украл, но тут я навертел себе таких оговорок и оправданий, что вскоре даже позабыл о своем проступке: будто и не крал. На самом деле, что это пошла за мода такая: совеститься где не нужно? И главное, украсть деньги — не хорошо, а книгу украсть — это уже будет признак высшего воспитания! Далее: бросить семью — тоже не хорошо; а хорошо всю жизнь промучиться среди погубителей твоей жизни?! Если по-моему, то это ни в какие ворота не лезет. Все это пережитки феодальной раздробленности, когда от недостатка образования понятие, ну, положим, «честь» было таким же фактическим и весомым, как в наши времена понятие «заработная плата». Впрочем, это так, рассуждения, я к этому серьезно не отношусь. Я еще не успел основательно поразмыслить над тем, что меня занимает. Это для меня слишком ново.
Другой мой ближайший сосед — пожилой человек Николай Васильевич Алегуков. Он полноват, небольшого роста, у него удивительное лицо. Верхняя часть лица, то есть лоб и надбровные дуги, занимающие от целого не менее половины, — совершенно перпендикулярна, а нижняя часть как-то устремлена вам навстречу. От этого складывается впечатление, что лицо Николая Васильевича состоит из двух самостоятельных половин, не подходящих друг к другу. Недоброжелательный наблюдатель может сказать, что у этого лица питекантропическое начало. Если вам на улице встретится человек с лицом, как бы увиденным в бракованном зеркале, то имейте в виду, что это Николай Васильевич Алегуков.
Одежда и нрав Николая Васильевича также состоят будто бы из двух половин. Дома он ходит в валенках, в полосатых пижамных брюках, но в пиджаке, надетом прямо на голое тело, и в феске с кисточкой. Феска старинная: фетровая, зеленая, пахнет от нее рахат-лукумом и жареными кофейными зернами. По квартире он ходит легко, почти вкрадчиво, при встрече кланяется, много улыбается, если ему срочно понадобится в туалет, что извинительно в его годы, он кокетливо постучит вам костяшкой и, когда бы будете освобождать туалетное помещение, поклонится и проговорит: