Накануне Николай Алексеевич проигрался, что называется, в пух и прах и, чтобы забыться, выехал на охоту. Но так как пора была для охоты самая неподходящая, так как погода стояла на редкость дрянная, он походил, походил, потом плюнул и отправился ночевать к своему приятелю Чемоданову.
Спалось Николаю Алексеевичу, видимо, неспокойно, так как у Чемоданова двумя неделями прежде родился сын, который, надо полагать, скандалил всю ночь, как это водится у новорожденных, ибо наутро, спустившись из спаленки для гостей, Николай Алексеевич долго смотрел на младенца, а некоторое время спустя даже написал такие стихи:
Этот младенец, отмеченный великим поэтом, — самый мой отдаленный пращур, из тех, что я знаю, если, разумеется, не считать майора, известного только тем, что он был под судом. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха, — Николай Алексеевич промахнулся, и из моего прапрадеда Сергея Илларионовича Чемоданова вышло нечто прямо противоположное его скоропалительному прогнозу.
Еще будучи студентом Санкт-Петербургского университета, Сергей Илларионович сошелся с революционерами, распространял прокламации, дважды был арестован и, наконец, участвовал в первой русской манифестации с красным флагом. По окончании университета Сергей Илларионович уехал к себе в деревню, так как питал отвращение к канцеляриям и казармам, то есть ко всякой службе вообще. Он первое время пропагандировал крестьян своей вотчины, но крестьяне отнеслись к нему с недоверием и даже враждебностью, как, впрочем, и должно всякому истинному работнику отнестись к праздному человеку, который наговаривает на себя. Сергею Илларионовичу это было больно, он подарил общине свои владения, включая усадьбу со службами, а сам переехал в город.
Вскоре он был осужден по делу 56-ти. Сергей Илларионович получил десять лет каторги, но когда великий князь Николай Николаевич самолично делал ревизию бунтовщикам, Сергей Илларионович совершил на него покушение, попытавшись ударить кандалами по голове. За это он был посажен в Шлиссельбургскую крепость, а в мае 1877 года казнен.
От Сергея Илларионовича остался мальчик, который был рожден в Петербурге одной кружевницей. Вскоре после рождения он был отдан на воспитание в деревню. Мальчик, названный при крещении Моккием, сохранил отцовскую фамилию Чемоданов, которой впоследствии, чрезвычайно гордился и рассказывал всякому встречному-поперечному, что эта фамилия записана в седьмой родословной книге.
Моккий Сергеевич Чемоданов воспитывался до одиннадцати лет в крестьянской семье, которую все в деревне называли Долбухами. Так и говорили: Долбухи; Долбухи гуляют или Долбухам во всем невезение. Поскольку петербургская мать ежегодно высылала на его содержание некоторую сумму денег, Моккия Сергеевича не били, и вообще он был на привилегированном положении.
В тот год, когда повесили Сергея Илларионовича, Моккий Сергеевич был отослан в Москву к некоему Гавриле Долбухину, который служил в ресторане при меблированных комнатах «Парадиз». Моккий Сергеевич сначала три года пробыл на мойке, потом был произведен в половые, или в официанты, как их тогда стали называть на европейский манер. Это произошло около того самого времени, когда было совершено покушение на Александра II Освободителя.
Моккий Сергеевич был ужасный вор. Воровал он вовсе не из нужды или преступного склада характера, а по вдохновению. Он не мог равнодушно видеть никакой безнадзорной вещи и, случалось, уносил совершенно ни к чему не пригодные предметы, вроде циркулей, дамских шляп, всевозможных афишек, а однажды он даже украл из полицейского участка шашку, легкомысленно поставленную в уголок. В этом отношении он был в своем роде личность. Кстати, владельцы меблированных комнат «Парадиз» в скором времени разорились и этим во многом были обязаны неугомонному нраву Моккия Сергеевича.
Когда «Парадиз» пошел с молотка, мой прадед вернулся в свою деревню. Примерно в полутора верстах от нее он купил хутор и завел постоялый двор с тайной продажей водки. Хотя с земляками он знался по-прежнему — ходил к ним в гости, крестил детей и непременно участвовал во всех мирских сходках, — драл он с них самым бессовестным образом. Но мужики терпели, и только, когда в один прекрасный день Моккий Сергеевич был уличен в краже мирского сена, Долбухин и еще кое-кто побойчее ночью сожгли его стог. Моккий Сергеевич не пожаловался, но с тех пор с деревенскими компании не водил.