Километрах в трех за избой лес стал редеть, пошла строевая сосна с медными стволами, и Володю взбодрил ее очищающий аромат. Потом стало ветрено. Теплые струи прошлись по вершинам сосен, заставляя их раскачиваться из стороны в сторону и производить сердитый, нетрезвый шум.
Лес обрывался внезапно, крайние сосны частоколом стояли по высокому обрывистому берегу довольно широкой реки Снохи. Воды ее были темны и навевали ощущение холода. Дорога круто спускалась вниз, прорезая ущелье в глинистом грунте и обнажая корни ближайших сосен, которые висели большими бледными червяками. Внизу, на отмели, был причал, от которого к противоположному берегу протянулся трос — это паром. Собственно, паром находился на том берегу, и его предстояло ждать. Володя осмотрелся: направо, километрах в двух, стояла большая деревня. Виднелись красные и зеленые крыши, над ними — мирные мельхиоровые дымки, где-то ослепительно белел сруб, и его цвет навевал запах смолистой стружки. Видимо, оттого, что тихий свет дня позволил всем цветам вылезти на глаза, вид казался богатым ими необыкновенно. Противоположный берег с заливными лугами давал майскую зелень, в том месте, где вдоль берега протянулась широкая полоса кустов — вишневое, брусничное и серебро, потом шел холодный цвет вод, потом речной песок цвета французской горчицы, — словом, удивительно, как много вылезло разных красок.
Володя спустился к причалу дожидаться парома и, чтобы скоротать время, взялся за огурец. Огурец оказался горький, но он все же его доел.
Причалил паром. Народ прошел по мосткам на берег и стал подниматься в гору, потом проехал автомобиль, тоже поднялся в гору, и берег опять опустел.
— Поплыли, что ли? — сказал Володе паромщик, однорукий мужик.
Володя поднялся и медленно взошел на паром.
— Ну, так вот, — сказал паромщик и подмигнул, — поскольку не было у него другого средства доказать общественности, что он отнюдь не крал запчастей, то есть он крал, но нужно было доказать, что будто не крал… — В этом месте паромщик прервался и стал отталкиваться от причала. — Так вот, нужно было доказать обратную теорему, как будто он запчастей не крал, — продолжил паромщик, берясь, за деревянный рычаг и начиная сообщать парому поступательное движение, — хотя зачем ему это понадобилось, не пойму, сажать его ни у кого в мыслях не было; наверное, характер такой. Ладно… Теперь следующий вопрос: как ты себя докажешь, когда тебе, положим, никакой веры не дают? Я бы, к примеру, тут спасовал, я бы лучше деньгами. Но этот мужик невероятный был прохиндей — придумал, как взять дирекцию за живое. Приходит в контору и говорит: «Не могу жить под бременем такого тяжкого обвинения, кончаю жизнь самоубийством, прощайте». Над ним посмеялись, конечно, потому что считали его за пустякового человека. Но только на другой день приходит он с приятелями в контору, в кармане веревка торчит, конечно, а договор у них был такой: он в уборной натурально повесится, но они его немедленно вытащат из петли и поднимут шум, вот, дескать, до какого состояния довели человека. Ладно, этот идет в уборную, приятели закуривают. Пока он прилаживал веревку, петлю вязал и все такое, приятели серьезно разговорились. Не идут и не идут. А когда опомнились, уже поздно было…
В эту минуту паром ударился о причал, однорукий паромщик налег на рычаг, чтобы паром не дал обратного хода, а Володя почувствовал, что ему непреодолимо хочется выпить. Ему так захотелось выпить, что он даже несколько захмелел.
— Или они зло на него держали? — неожиданно добавил паромщик, глядя на Володю тяжелым взглядом.
— Слушай, дядя, выпьешь со мной на помин души? — сказал Володя и плюнул в воду.
— Нет, я это игнорирую, — ответил паромщик, посмотрел на другой берег и вдруг закричал: — Перерыв на обед!
Идти теперь оставалось совсем немного. В километре за переправой была деревня, за ней большое село Кресты, а за селом путепровод, с которого уже виден районный центр. Жаль, что вчерашний расчет быть там к обеду не оправдался, собирались сумерки. Они наваливались, наваливались и создавали иллюзию постепенной потери зрения. Но вот уже впереди засветились ранние огоньки — это деревня. Здесь проселочная дорога взяла левее, и деревню Володя обошел стороной. До него долетели голоса и печальный звук гармони.
Часам к девяти Володя пришел в Кресты. Дома в темноте чернели плоскими силуэтами, по улице в обнимку прогуливались тени, возле клуба курили мальчишки, и темные искорки их сигарет светились враждебно.
Сразу за селом был путепровод. Володя взошел на него и остановился. Уже заступила ночь. Внизу лежал город, который горел множеством желтых огней, и это было похоже на то, как если бы все перевернулось вверх дном и небо легло на землю огромной звездной чашей. Огни показались Володе чужими и неприветливыми. Что-то тяжелое заворочалось у него на душе, и он подумал, что вот начинается какая-то новая жизнь, сулящая различные малоприятные происшествия, но зато в этой жизни ему встретится много новых людей, с которыми все-таки не так скучно.