Нефиг нафиг, решил я вдруг. Встал с лавки, взял ее за руку и потащил за собой в спальню. Айя не сопротивлялась, но и не проявляла никакой инициативы. Она просто шла следом, опустив голову, словно обреченная. Ее покорность, с одной стороны, льстила моему самолюбию, с другой — вызывала неприятное чувство дискомфорта. Где та строптивая и гордая Айя, которая еще вчера пыталась меня унизить? Неужели у меня получилось?
В спальне было темно и пахло травами. Я закрыл за нами дверь, повернулся к Айе и, взяв ее лицо в ладони, заставил поднять на меня взгляд. В нём не было ни ненависти, ни злости, только усталость и какая-то покорная обреченность. Я смотрел на нее, пытаясь прочитать ее мысли, понять, что у нее на душе.
Без слов сорвал с нее грубое платье, которое упало на пол бесформенной кучей ткани. Ее тело было прекрасным — округлые бедра, высокая грудь, тонкая талия. Я провел рукой по ее коже, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения. Дальше всё произошло как в тумане.
После я лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как Айя устраивается у меня на плече. Она молчала, и я тоже молчал. Слова казались лишними. Все, что произошло, было скорее актом примирения, чем проявлением настоящей страсти. Я не знал, что мы будем делать дальше, как сложится наша жизнь. Но сейчас, в этот момент, мне было хорошо. И ей, кажется, тоже…
Мы пролежали так, наверное, пару часов, погруженные в тишину и негу. Лишь изредка я ощущал, как Айя тихонько вздыхает, но не проронила ни слова. Я осторожно высвободился, стараясь не потревожить ее. Она не спала. Отвернулась, когда я встал, и не проронила ни слова. Я молча оделся, наклонился и несколько раз нежно коснулся губами шеи и плеч. Она вздрогнула от моих прикосновений, но сразу же расслабилась. Продолжать я не стал, вышел из спальни, а затем и из дома.
По моим прикидкам было примерно часа три дня. Харун снова возился со шкурой, склонившись над ней в свете догорающего костра. Я подошел ближе и некоторое время наблюдал за ним, не вмешиваясь. Он сосредоточенно работал, ловко орудуя каким-то скребком, и, казалось, даже не заметил моего присутствия.
Раб методично удалял остатки плоти и жира с мездры, стремясь сделать ее как можно более гладкой и чистой. Оставался необработанным кусок размером с пару ладоней. Всё, что он соскребал — скидывал в огонь. Запах сырой кожи, начинающего тухнуть жира и дыма от костра смешивался в воздухе, создавая не слишком приятный аромат.
Наконец, я нарушил тишину, спросив:
— Харун, а где Лили?
Он оторвался от работы, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и ответил, не поднимая глаз:
— Ваша жена послала её стирать вещи к реке.
— Понятно, — сказал я, задумавшись над одной интересной вещью: если рабы мои, ими разве может распоряжаться кто-то из моей семьи? Вопрос этот остался при мне, задавать его Харуну я не стал. — Заканчивай работу.
Я побродил по двору, размышляя.
С одной стороны, Айя формально имела право распоряжаться моими рабами, мы семья и всё такое. С другой стороны, раба подарили мне, а не ей. Получается, только я могу решать, что им делать. Нужно будет как-нибудь обсудить это с ней, но не сейчас, когда она и так не в настроении. Лучше отложить этот разговор на потом, когда между нами установится более доверительная атмосфера.
Отойдя от дома, я решил пройтись по деревне. Хотелось развеяться, проветрить голову. Местные жители, как и всегда, занимались своими делами. Кто-то чинил сети, кто-то латал одежду, дети играли, пиная череп овцы или другого не крупного животного.
Увидев меня, многие здоровались, отвечая на их приветствия кивком головы. Пройдя немного дальше, я заметил несколько женщин, собравшихся возле одного дома. Они оживленно переговаривались, поглядывая в мою сторону, но, увидев мой прямой взгляд, тут же притихли и зашли в дом.
На окраине деревни, возле частокола, тренировались местные воины, подобное я видел впервые. Несколько подростков под руководством пожилого, крупного мужчины отрабатывали удары на соломенных чучелах. Движения их были неуклюжими и нескоординированными, это даже мне было понятно.
Старик, вероятно, местный тренер, поправлял их, что-то крича. Я засмотрелся на них, прекрасно понимая, что эти неумелые юнцы — будущие воины, будущие ормы. Интересно, по какому принципу молодежь набирают в воины? Кто решает, кому держать меч, а кому — сеть?
Тут ко мне подошёл Мирос. Я его даже не заметил. Он встал справа от меня и произнёс с некоторой издевкой: