«Почему он не берёт груз сам? Зачем шаману нужно, чтобы это обязательно тащил я? Или… или это просто проверка? Грубо говоря, хотят посмотреть, смогу ли я управлять рабами, или запрягусь лично?»
Я взглядом отыскал Харуна, копавшегося неподалеку в огороде.
— Харун, иди сюда! — позвал я.
Раб, покосившись на слугу, бросил свое занятие и, вытерев грязные руки о штаны, подошел ко мне.
— Возьми все это и следуй за мной, — приказал я, кивнув в сторону приготовленной клади.
Выражение лица Харуно не изменилось, но во взгляде мелькнуло что-то вроде испуга. Он молча взвалил мешки на плечи, подхватил горшок и сверток и, согнувшись под тяжестью, поплелся следом.
Слуга старика тронулся с места и бодро пошагал вперёд. Я, напоследок бросив взгляд на свой дом, последовал за ним, Харун — сзади.
Мы миновали кипящие жизнью дворы, приветствия почти не долетали до меня. В лицах прохожих читалось напряжение, предчувствие чего-то важного и даже капля почтительности к такому важному мне. Провожатый уверенно шел к частоколу, отделявшему поселение от леса. У ворот нас уже ждали двое воинов, вооруженных копьями и короткими мечами. Слуга что-то молча показал им, и те, не задавая вопросов, открыли путь.
За частоколом была тропинка, ведущая к лесу. Она вилась вдоль брёвен и была не слишком хорошо протоптана. Похоже, не так часто ей и пользовались.
Ничего не говоря, слуга поплёлся по этой тропе, мы — следом за ним. Спускались лёгкие сумерки, а идти пришлось довольно далеко Примерно через час мы вышли к берегу реки. Здесь лес расступался, образуя небольшую, ярко освещённую огнём поляну: центре пылал огромный костер, а возле него, сидя по турецки, застыл шаман. До огня оставалось метров двадцать пять-тридцать.
Я двинулся к тестю, Харун, понуро шедший следом, спотыкался на неровной тропинке, тяжело дыша под грузом. Слуга, приведший нас сюда, внезапно остановился, преградив путь мне и Харуну. Он начал махать руками, указывая на раба. Я сперва нихера не понял, но потом до меня допёр, смысл его жестов: Харун дальше не пойдет.
Я нахмурился, не понимая, в чем дело. Неужели духи отказываются принимать подношения из рук раба?
В любом случае, я не стал ничего спрашивать или спорить. Скомандовал Харуну оставаться на месте, и, взвалив на себя мешки и горшок, пошел дальше один. Слуга старика недовольно замотал головой, тыча пальцем в раба.
«Какого чёрта ещё-то надо?»
Почему-то на прямой вопрос мужик не ответил, а продолжал мычать и тыкать пальцем в Харуна. До меня дошло — надо велеть рабу возвращаться домой. Похоже, ему не положено видеть, как будет проходить «таинство». Сам раб, кстати, сильно обрадовался и рванул назад по тропинке гораздо бодрее, чем шёл сюда.
Подойдя к шаману, я сложил груз ему под ноги и вопросительно уставился на старика. А тот… был во всей красе!
Его лицо было расписано сложными узорами, тело украшено амулетами и костяными бусами. В руках старик держал посох, увенчанный черепом какого-то животного, а рядом лежал бубен, украшенный перьями.
«Ему бы на телепроектах участвовать… находить, в багажнике какой машины лежит человек…»
Шаман ткнул костлявым пальцем в один из мешков.
— Высыпай в огонь!
Я послушно развязал мешок, подтащил его к костру и вывалил его содержимое прямо в огонь. Вспыхнуло яркое пламя, взметнулись искры. Шаман встал и завыл, словно раненый зверь, размахивая посохом. Слова, слетавшие с его губ, были непонятны, но звучали по дебильному.
— Теперь — это! — ткнул он в горшок, не прекращая своей дикой пляски.
Я открыл горшок, и оттуда пахнуло гнилью и сырой землёй. Внутри оказалась какая-то бурая жижа, с плавающими в ней комьями непонятно чего. С трудом пересилив отвращение, я вылил содержимое горшка в костер. Пламя слегка утихло и окрасилось в зеленоватый цвет, а от земли пополз густой, тяжелый дым. Шаман затрясся всем телом, из его горла вырвался хриплый крик.
Наконец, старик достал из свертка небольшой кожаный мешочек. Открыв его, он извлек щепотку сушеных трав и «посолил» землю рядом с костром. В огонь попала только малая часть, но дым стал гуще и приобрел странный, сладковатый запах. Шаман схватил бубен и начал неистово бить в него, издавая ритмичные, монотонные звуки.
«Пиз… кто бы мог подумать, что я буду учувствовать в этом бреду…»
Затем, словно из ниоткуда, Заргас достал длинную трубку, украшенную сложной и мелкой резьбой. Взял мешок, наполненный тем самым мхом, который мы собирали с Айей и начал забивать мох в трубку.