На её лице появилась злость: губы плотно сжались в тонкую линию, а в глазе вспыхнула искорка ярости. Но она по-прежнему молчала, не собираясь давать мне ни малейшего повода для торжества. Я видел, как она сдерживает себя, борется с желанием выкрикнуть что-то. Скорее всего желала напомнить мне, что при таком раскладе и у меня не будет детей.
Но она держалась, и это меня немного разочаровывало. Мне хотелось увидеть ее более сообразительной и понимающей. Но передо мной сидела гордая и неприступная девица, готовая из-за собственной глупости принять любой удар, но не склонить головы. Дура она, что ли⁈
Впрочем, её горделивость до добра не доведёт, она явно это понимает по моему монологу.
— У тебя не будет никого. Я буду ходить с тобой по улице, держа гордо голову, а ты будешь прятать лицо, боясь встретить чей-то осуждающий взгляд. И если ты думаешь, что я сжалюсь, то ты ошибаешься. Потому что это ты первая решила выставить меня на посмешище. Ты посеяла ветер, Айя, а пожнешь бурю.
Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать мои слова. Видел, как цвет лица Айи изменился. В её взгляде промелькнула тень страха. Она поняла, что второй вариант — это не просто угроза, это реальность, которая может обрушиться на неё в любой момент. И эта реальность страшнее всего, что я перечислил раньше.
— Ну, а в третьей варианте есть Лили. Ты помнишь ее, Айя? Молодая рабыня так любезно подаренная Миросом.
— Она рабыня, — пробормотала Айя. — Какое мне дело до неё?
Хах! Ща объясню, дорогая!
— Она красивая, с нежной кожей и длинными черными волосами. Представь себе, Айя, я приведу Лили в нашу постель, ту самую, в которой мы с тобой разделили первую ночь.
Айя вскочила со стула, опрокинув его на пол. Казалось, она готова броситься на меня с кулаками. Но она сдержалась, лишь сжала кулаки до побелевших костяшек.
Понял, что попал в яблочко!
— Я буду ласкать её и слышать твои всхлипы сквозь тонкие стены, видеть твою боль в глазах, чувствовать твою ревность. Лилия будет греть мою постель и рожать мне наследников. Она станет моей основной женщиной, той, что родит мне сына раньше, чем ты. Она станет моей любимицей. А ты? А ты будешь смотреть на всё это издалека, кусая локти от бессилия. Ты будешь завидовать ей, ненавидеть ее, но ничего не сможешь сделать. Потому что ты сама выбрала этот путь, Айя.
Лили, конечно, только лишь рабыня, и никаких видов я на неё не имел… Ну, пока не имел… но эффект от упоминания этой красивой девушки оказался ошеломительным. Я видел, как жена борется с собой, как её переполняют гнев, ревность и обида. И это означало, что я задел строптивицу за живое, что я нащупал ее слабое место. Чего, собственно, и добивался этим разговором.
— Выбирай, Айя, — спокойно произнес я. — Какой вариант тебе больше по душе? Молчать, вести себя как положено примерной жене? Или плести интриги за моей спиной и стать посмешищем для всей деревни? Решать тебе. Но помни: я не буду терпеть неповиновения. Если ты не можешь быть моей женой, я найду другую женщину. Более сговорчивую и послушную.
Айя молчала, глядя на меня с ненавистью.
— Что ты хочешь от меня? — прошептала она, наконец, прервав затянувшееся молчание. — Чего ты добиваешься?
— Я хочу уважения, Айя, — ответил я, немного смягчившись. — Я хочу, чтобы ты признала меня своим мужем. Я хочу, чтобы ты слушала меня и доверяла мне. Я хочу, чтобы мы были одной семьей, жили в мире и согласии. И если ты не можешь мне этого дать, то нам не по пути. Я хочу того, что ты обещала перед всеми гостями на свадьбе.
Она ничего не ответила. Тупо молчала, перерабатывая в своей башке всё свалившееся на неё. Я же пристально смотрел на жену, на её эмоции. Понимал, что может и перегнул палку, но… Но и отступать было нельзя. Я должен довести дело до конца, заставить ее признать мое превосходство просто по праву рождения: в этом мире любой мужчина стоит выше женщины, тем более — собственной жены.
Я мужчина, и если не смогу главенствовать в семье — местные будут смеяться вслед. А для выживания в этом мире мне нужна не просто их вежливость, мне требуется их уважение. Иначе все мои усилия пойдут прахом. Общественное мнение очень изменчиво, и если Айя вдруг решит, что я слаб, она снова попытается восстать. А этого я допустить не мог.
Мои слова, кажется, глубоко её ранили. Она стояла неподвижно, словно статуя, и я чувствовал, как в комнате сгущается атмосфера напряжения. С одной стороны, я испытывал какое-то болезненное удовлетворение, видя ее сломленной. Но с другой — меня мучила совесть. Я ведь не хотел причинить ей боль. Я всего лишь хотел поладить с ней.