Спереди от нас, из-за темной стены деревьев, с оглушительным шелестящим грохотом вырвалась и взмыла вверх ещё одна огромная стая птиц — какие-то пестрые малявки, слившиеся в одно трепещущее, темное облако. Они пронеслись над самой нашей головой, заслоняя на мгновение свет, и устремились прочь от того места, куда мы направлялись, оставляя за собой лишь какую-то опасность, невидимую нам.
Харун испугался моментально. Он отскочил ко мне за спину так резко, что казалось, его ударило током. Раб застыл, вжав голову в плечи и уставился вглубь леса, между стволами деревьев, откуда пришел этот первичный треск.
— Х… х… хозяин… Т… та-а-аам… что-то есть. Большое.
Чаща перед нами была неподвижна и неестественно тиха теперь, когда перепуганные птицы умчались. Но эта тишина была хуже любого шума. Между стволами, в полумраке, мне почудилось движение — плавное, скользящее, массивное. Не ветка колыхнулась. Там было нечто большое, смещающееся в пространстве. Запах изменился: к аромату хвои и влажной земли добавилась тяжелая, отдающая падалью нота. В этом запахе было что-то очень тревожное, но знакомое мне.
Мгновение повисло в воздухе, застыв между последним треском и леденящим душу запахом. Я замер, и Харун, будто отражая мой ужас, осторожно начал отступать назад, пялясь широко раскрытыми глазами вглубь чащи. Я машинально последовал его примеру, пятясь задом, спотыкаясь о корни и неровности почвы. Мы отошли, наверное, метра на четыре, может, пять — крошечный, ничтожный разрыв, который казался целой пропастью. И в этот миг моя пятка наткнулась на скрытый во мху валун. Я потерял равновесие, беспомощно взмахнул руками и тяжело рухнул на спину, выдохнув воздух из легких.
Прежде, чем я успел сообразить что-либо, мелькнула тень. Харун, увидев меня падающим, не кинулся на помощь, не застыл в нерешительности. Он резко развернулся и бросился бежать. Просто взял и дал дёру, не оглядываясь, растворяясь в зелёном полумраке между деревьями. Он оставил меня один на один с наступающим из чащи ужасом. В голове тут же яростно и громко вспыхнула мысль, выжигая остатки минутного раскаяния:
«Зря! Зря я терзал себя, зря слушал этот шёпот совести! Он ублюдок. Тварь, у которой инстинкт выживания стёр всё — и преданность, и страх перед наказанием, и простую порядочность! Не нужно было сомневаться!»
Я вскинулся на локти, чтобы подняться, и мой взгляд, скользнувший по деревьям перед нами, на миг задержался на чём-то у деревьев. На чём-то тёмном, мелькнувшем выше корней. На уровне толстых нижних сучьев, метрах в трёх от земли…
Из-за мощного, поросшего мхом ствола медленно, с почти кинематографической зловещей плавностью выплыла… рожа.
Не морда, не пасть, а именно рожа — широкое, приплюснутое лицо с маленькими, глубоко утопленными жёлтыми глазками. Кожа — чешуя, из пасти свисал длинный, толстый, сизый язык, поблескивая плёнкой слизи или слюны.
СУКА, ЭТО ВАРХАР!
Инстинкт самосохранения пересилил всё, что только можно было! Я вскочил с земли с одной-единственной мыслью: бежать! Туда, где только что скрылся предатель. Я рванул с места, ноги сами понесли меня в том же направлении, я бежал, сбивая папоротники и хрустя ветками. Бег был слепым, неистовым, дыхание рвалось. И почти сразу, через какие-то мгновения, я нагнал его. Харун не убежал далеко — он споткнулся о переплетение старых корней и упал, бешено и беспомощно пытаясь выдернуть ногу из естественной ловушки — щиколотка была зажата в этом клубке. Он лежал на боку, тряся нелепо вывернутой ногой, пытаясь освободиться.
Я рухнул на колено рядом с ним. Он увидел в моем движении не падение, а порыв к спасению, жест помощи. Его пальцы впились в мою руку, холодные, слабые и липкие.
— Хозяин! Прости, прости, я испугался, я не хотел, я… — он захлёбывался словами, его тело била дрожь, и эта дрожь передалась мне по касанию.
Он видел во мне спасение. В том, кто секунду назад был готов перерезать ему глотку. Ирония ситуации обожгла меня, как раскалённое железо, но не раскаянием, а новой, чистой и ясной яростью. Он просил прощения и помощи у того, кого предал. Предал не единожды, а многократно повторяя это самое предательство. Это был последний, окончательный знак его рабской, ублюдочной сущности. А может быть, это просто я искал оправдание собственному скотству⁈ Мое решение созрело в одно мгновение, кристаллизовалось из хаоса страха и гнева в идеальную, алмазную твердь.