Глава 22
Теперь шея твари была прижата к земле тяжестью наполовину заглоченного тела. И, по ощущениям, ожидание того, когда вахрах станет настолько уязвимым, чтобы я смог его убить, длилось не минуты, а целый час!
Я сорвался с места не как человек, а как ещё один хищник, вынырнувший из засады. Ноги сами понесли меня вперёд по мягкому мху, и расстояние в десять метров я преодолел в мгновение ока. В правой руке был нож, подаренный мне для сбора трав. Не кинжал, не клинок, лишь «осколок» металла — короткий и широкий.
Вахрах услышал или учуял движение в последний миг. Его жёлтый вертикальный зрачок расширился, когда на морду упала моя тень, шея дёрнулась, пытаясь оторваться от земли, чтобы выплюнуть добычу и развернуться, хвост его яростно метнулся из стороны в сторону, за один проход полностью измочалив невысокий кустик. Но было поздно. Вес тела Харуна и инерция заглатывания сковали его окончательно.
Я не целился. Не было времени на удар в чешую, в щель у основания черепа, во что-то ещё. Да и прекрасно понимал: мне не пробить чешую. У меня был чёткий алгоритм: я должен действовать так же, как действовал в прошлый раз. И я с размаху всадил лезвие в ближайший жёлтый глаз.
Это не было похоже на удар во что-то живое. Сперва — ощущение резиновой, но податливой плёнки, которая лопнула. Потом нож утонул в чём-то мягком и тёплом, почти жидком. Раздался не крик, а резкий шипящий выдох, который был похож на звук разорванного мешка из плотного материала, из которого вырвался весь воздух, смешанный с паром горячей крови и едкой внутренней влагой. Вахрах вздрогнул всем телом, конвульсивная судорога пробежала от кончика хвоста до забитой телом раба пасти.
Вахрах ещё раз дёрнулся всем телом; судорожно, резко и опасно мотнул хвостом, его шея с силой рванулась вверх, но наполовину заглоченное тело Харуна, как якорь, не дало ей оторваться от земли. Чудовище лишь чуть приподняло голову, а я, не вытаскивая клинка, надавил на него всем своим весом.
Запах ударил в нос сразу: едкий, удушающий, с нотками аммиака и чего-то металлического. Из пробитого глаза брызнула тёмная кровь, густая и горячая. Она обжигала кожу. Вахрах бешено задёргал башкой, одновременно пытаясь сбросить меня и отрыгнуть тело. Я едва удержался, но нож остался в глазу. Его лезвие задело что-то твёрдое глубоко внутри — может, хрящ, может, кость. Тварь издала новый звук: низкое гортанное бульканье. Её передние лапы с когтями, способными распороть оленя, скребли землю, вырывая куски дёрна, но тело её было сковано неудобной позой, а голова — моей хваткой.
В этот миг меня накрыло воспоминание. Не мысль, а вспышка, одновременный удар по всем чувствам. Деревня. Моя прошла деревня, где я был рабом. Тот же едкий запах аммиака в ноздрях на поле у загона, где находились овцы. Тот же маслянистый блеск чешуи в свете луны. Мёртвый пастух и убитый хвостом раб.
И этот запах стал спусковым крючком. Память перестала быть картинкой — она влилась в мышцы, в бешеный ритм сердца, в каждый удар ножа. Я не просто вытаскивал лезвие, чтобы нанести следующий удар, — я вырывал его из кровавой каши и снова вонзал в тот же глаз, давя на рукоять изо всех сил. Втыкая всё глубже в то, что от глаза осталось, в щель под глазницей, в мягкую ткань, окружавшую кость.
Звуки смешались в одно гортанное хрипение. Моё тяжёлое дыхание и предсмертный хрип вахраха. Каждый новый удар ножа сопровождался булькающим всхлипом, фонтаном тёплой слизи и крови. Чешуя вокруг глаза треснула под напором, обнажив розоватую ткань.
Я бил и бил, пока рукоять не стала скользкой, а пальцы не свело судорогой. Вскоре тварь перестала трясти головой. Её огромное тело лишь вздрагивало при каждом новом погружении металла, судорожные подёргивания становились всё слабее. Но я не останавливался.
И, наконец, лапы, рвавшие землю, полностью обмякли.
Только тогда я остановился, весь дрожа от адреналина, прислушиваясь к тишине, которая наступила внезапно и была оглушительна. Только тогда я почувствовал боль в плече, жгучую ломоту в кисти и ощутил, что весь залит липкой, дурно пахнущей жидкостью. Буквально с головы до ног. Отполз от твари, вытирая лицо рукавом. Глазница представляла собой кровавую яму, уходящую куда-то вглубь черепа. Вахрах лежал бездыханный, его жёлтый зрачок второго глаза затянулся мутной плёнкой и бессмысленно смотрел в небо. Вес его жертвы по-прежнему придавливал шею к земле, делая позу неестественной и жалкой.